Я разомлел от жаркой печки и выпитого, и кажется, заснул, думая о том, как непредсказуемо устроен этот мир и сколько нерастраченной любви можно обнаружить в самых неожиданных людях. С тех пор прошло двадцать пять лет, и я часто в подпитии рассказывал эту историю друзьям, но каждый раз мне казалось, что где-то там возле моста, все еще сидит одинокий человек, склонившись над илистой протокой, и гладит золотистые спины карасей, черными узловатыми пальцами.
04.09.2017
Окно
Пол мягко вздрогнул, невидимые колесики под ногами глухо застучали вдоль дюралевой рельсы. Поезд «верхнего» метро выполз из «эллинга» в темноту и мир внизу неотвратимо покатился назад, – темные фасады «сталинок», россыпь светящихся окон, паутина деревьев с остатками листвы, седые газоны, прихваченные первыми заморозками, желтые фонари и сверкающий зернистым золотом асфальт. Я привалился к окну, от стекла повеяло холодом. Останкинский пруд сковало льдом. Цепочка фонарей, подсвеченный фасад Троицы, отражались на его гладкой поверхности длинными радужными языками. В небе над крышей телецентра темнота почти затянула бирюзовый прогал. Вагоны погромыхивали, под ногами, за тонким железом, чувствовалась неустанная работа колесиков, – "бум, бум, бум". Станция «Телецентр». Яркий неоновый свет, раздробленный замерзшими каплями на стекле, и вновь темнота. Возле «Роснефти», поезд со скрипом начал медленно выписывать английскую букву «S», вначале налево, пересекая улицу Королева, затем направо, почти чиркая окнами ветви чахлых елок, словно пытаясь въехать в окна второго этажа старого корпуса завода «Кинаб».
Свет фар головного вагона, медленно тянется вдоль темного фасада, пробиваясь сквозь ветви елей, огибает угол стены, и упирается в пыльное окно. За окном я вижу Его. Он придвинулся к кульману, от этого галстук на груди топорщится нелепой волной. В правой руке карандаш, в левой руке сигарета. Дым устремляется к потолку, и не в силах подняться выше, висит слоеным пирогом, цепляясь за бахрому вымпелов на стене, которыми увешана вся стена за его спиной. Комната заставлена чертежными досками. Кульманы, развернутые под разными углами напоминают развалины, с торчащей на струбцинах арматурой изогнутых ламп, под ними словно снаряды свалены тубусы и рулоны ватмана. Он поднимает голову, спрятав в темноту макушку с редкими волосами и прищурившись, провожает глазами вагон. Я машу ему рукой. Он устало отвечает. Рука замирает в воздухе. В щепотке карандаш, от чего кажется, что он благословляет.
Поезд вытянулся в струнку и начал набирать обороты.
Я опускаю руку, карандаш немного затупился. В пальцах заметный тремор, вены вздулись, как у спортсмена, запястье сводит от усталости. За окном темнота и серый двутавр обледеневшего монорельса c висящими гроздьями сосулек. Свет фар проехавшего поезда на время ослепляет, и нужно немного подождать, чтобы глаза привыкли к полумраку. «Чертовы поезда! Особенно отвратителен их тихий скрип на повороте и мерное постукивание "молоточков"». Последний вагон, выписав зигзаг за окном, удалился в направлении Ленинградской железной дороги. «Нужно успеть закончить третий лист бомбоубежища. Завтра сдавать. Зачем я помахал ему в ответ? Как-то странно».
Я наклоняюсь, вытягиваю из тумбочки фляжку коньяку, с хрустом отвинчиваю крышку и делаю два глотка. По привычке оглядываюсь. Никого. В коридоре тенькает стартер сломанной лампы, с улицы доносится глухое ворчание города.
За поворотом поезд выпрямился в струнку и начал медленно переползать через железную дорогу, направляясь в сторону элеватора, чернеющего крепостными башнями. Сколько раз я видел Его за последние годы? Довольно часто, и даже успел привыкнуть к сгорбленной фигуре, жидким волосам на макушке, мятому галстуку под расстегнутым воротом, серому пиджаку, от него, вероятно, пахнет табаком, пыльной шерстью и алкоголем. Я даже знаю, о коньяке в нижнем ящике тумбочки и то, что от работы у него устает рука, тогда он начинает сжимать и разжимать пальцами воздух перед лицом, словно пользуясь невидимым эспандером. Иногда я вижу с ним мальчика, лет пяти, лица не разглядеть, его закрывает кульман, так что над ним торчат только светлые вихры.
"Бум, бум, бум" стучат колесики под полом. Следующая станция «Улица Маршала Бирюзова».
Я прячусь за столом и жду, когда проедет поезд, это очень интересно, но все же страшно, каждый раз мне кажется, что он въедет в комнату. Перед глазами торец доски, лист бумаги с крошками ластика. Я прикасаюсь щекой к серому пиджаку. Он пахнет табаком, и еще чем-то пыльным и сладковатым от чего в носу становится щекотно. Рука со вздувшимися венами затачивает карандаш, острый грифель шуршит на деревянном брусочке с приклеенной шкуркой. Мне разрешается сдувать оставшуюся черную пыль, после чего тяжелая рука осторожно взъерошивает мне волосы. Колесики рейсшины волшебно скрепят на лесках. Прижимаюсь к пиджаку, и ужасно хочется спать.
