Эльф Лушта смотрит без страха. Жидкая поросль бороденки, тонкие вздернутые брови и припухшие веки придают хищному лицу вид потрепанного подлеца, сводя в ничто промелькнувшую было симпатию. Уоллас пытается прикинуть, сколько светлому лет, и не может понять. Тот заматерел, но старым не выглядит. Видимо, пребывает в расцвете.
– Мы ждем Гойске. Это мой ааран. – Объявляет Лушта и с видимым удовольствием закуривает, отточенным жестом высекая искру из огнива с ковкой на верхушке кремня. В рысьих глазах его пляшут искры смешинок.
«Вещь недешевая», – отмечает Уоллас. Больно тонкая работа для караванного эльфа. Зато, курительная трубка простая, длинная и прямая, совсем как у Магды. Дым вытекает белый, не пьяный.
Лушта пускает стайку толстобоких колечек и молча щурится на Уолласа. Насупившись, тот находит неподалеку подходящее место и тоже устраивается. Ему нужны эти эльфы, чтобы пересечь черту лучников, – а там будь что будет. Всегда можно уйти.
Подходит второй Рау, хозяин этого неприятного типа. Ааран, главный в вайна, хромает, тяжело припадая на правую ногу. Выглядит старшим из двух, – пожалуй, даже Иму ровесник.
Гойске не нравится Уолласу еще крепче раба. Эльфов сложно назвать добряками, но этот особой породы упырь. Уоллас чует его, как выродки ощущают вожака в стае, – и лучше бы держаться от Гойске подальше. Смотрит эльф тяжело, прямо в нутро, отделяя все наносное. Уоллас догадывается, что Рау с первого взгляда распознал в нем неуверенного юнца.
Гойске держит половину лепешки. Такие кухонные батраки каждый вечер выпекают в особой печи, приклеивая к бокам широкого чана. Уоллас не понимает, почему хлеб изнутри не отваливается, но лепешки висят, будто гвоздями прибитые.
Старик бросает лепешку рабу:
– Нож вернул?
Лушта с заметным трудом ловит подачку. Это удивляет Уолласа, успевшего обвыкнуться с лихой ловкостью светлых. Скупо кивнув, Лушта не спешит есть.
– Нечего наше добро разбазаривать. И жри давай, а то в тебе силы нет. – Отрывисто распоряжается хозяин, рыская взглядом, как бы на чистое да сухое присесть. – Лощавый, задницу подними.
Рау сгоняет невольника. Тот уступает место, без споров освобождая насиженное бревно. Остается рядом стоять.
– Зачем вы меня позвали? – Подает голос Уоллас. Он боится, что если продолжит молчать, старик сочтет его безвольным тупицей.
Уолласа перебивает Лушта:
– Хья, уже язык стесал повторять. У меня от этих кузнечиков крутит кишки. Почему нельзя взять мне обычную булку? Я же просил. Сам бы за ней на кухню сходил.
Гойске отрезает с искренним безразличием:
– Заткнись и всему радуйся.
Крякнув, Лушта сплевывает на землю, без слов обозначив свое отношение. С кислой миной начинает обкусывать хлеб, выковыривать из лепешки начинку и бросать под ноги кузнечиков. Вид пройдохи с него не уходит, глаза по-прежнему искрят хитрецой. Уоллас решает, что у светлого такой породы лицо.
Затем Уоллас настораживается. Чует: кто-то прячется за сараями. Светлые тоже подбираются. Не видно ни зги, все укрыто туманом. Уолласа разбирает тревога, лапает за поясницу ледяными руками – а что, если сходку подсмотрел кто-нибудь из батраков или трактирной охраны? Разболтают Иму Тохто…
Приподняв губу, он до рези в глазах пялится в темноту. Сам не знает, что сильнее страшится увидеть. А потом узнает силуэт. Сразу же, с первого взгляда. Моргает, но видение не уходит.
Из морока выступает знакомая низенькая фигура. Уоллас крепко зажмуривается, но Магда остается Магдой и не спешит никуда исчезать.
Будто издали доносится голос Гойске:
– Теперь все собрались. Можно начинать говорить.
Подойдя, Магда не выбирает место. Не глядя опускается на задницу со стороны эльфов. Грязь на одежде его мало заботит. Темный с чужого плеча, в обноски обряжен, носит старую фуфайку с длинными, не по росту подвернутыми рукавами. Ее глубокий капюшон наброшен на голову. Еще есть плешивая меховая безрукавка, от которой несет падалью, и коричневые штаны, у колен прихваченные шерстяными обмотками. Дополняют вид огромные стоптанные башмаки из разных пар. Оба левые и такие разбитые, что гаже были только у банного хья.
Темный возится, достает из-под намотанной на пояс тряпки потасканную трубку с обгрызенным чубуком. Такие в трактире передавались по кругу. Уоллас представляет, как заколачивает эту трубку эльфу в горло.
– Угостишь? – Небрежно просит Магда у Лушты.
Помедлив, раб подходит, опускается рядом на корточки и, зажав лепешку под мышкой, вынимает кисет. Отсыпает немного травы, а затем огнивом стучит, осветив вспышкой изможденное лицо Магды. Уоллас не может отделаться от ощущения, будто чего-то важного недостает. Но все, вроде, на месте.
Темный кажется ненастоящим. Собственным двойником из тумана. Хотя вид у Магды неожиданно трезвый, не мутный и не испитый. Подлец опускает голову, и под капюшоном мелькает знакомая ухмылочка, тотчас заволокшаяся трубочным чадом.
