Рассматривает значок клана, в очередной раз удивляясь: книг у них нет, письменным языком, похоже, вовсе не пользуются, игнорируют вывески и прочие штуки, но свою одежду помечают со странной исправностью. У сердца и, наверное, на спине куртки грубо вышит символ клана, скалящийся череп чудовища, выродка или твари, – тяжело эдакого хрыча опознать, – пустоглазая башка нахлобучена непонятно на что, и везде какие-то листья. Светлый щеголяет в плотном шерстяном колпаке и полосатом шарфе, на три раза обмотанном вокруг шеи.
– Места здесь противные. В конце лета всякая разумная тварь туда, где лучше спешит. Из Камней даже бегунки улепетывают. А ты, смотрю, угнездиться придумал.
– Я же не птица. – Пожимает плечами Уоллас. – Летать не умею.
Шагает к чужаку, с высоты своего роста рассматривает петли на шапке, – только бы на соблазн пищей не пялиться. Возьмет подачку, и не заметит, как должником станет.
Странный эльф остается на месте. Радостный, на вытянутой руке тычет в Уолласа пучком бегунков:
– Не умеешь? Или лететь некуда? – Хихикает, сволочь, в душу заглядывая.
– Че тебе нужно? – Глухо рыкает Уоллас. Он терпеть эти игры не может, из-за собственного недостатка ума.
– Да так. Ничего вовсе. Зашел расшаркаться, значит, выразить наше почтение. Мы тебя заприметили, когда ты в трактире корячился. Знатно плясал, ну прямо кабан на углях. А ведь мог там всем хребты повыдергивать.
Вот ушастый урод! В лоб как есть говорит! Теперь понятно, отчего эльф выглядит смутно знакомым. Он в толпе прочих гостей пил на птичьих боях. С тех пор добрая ладошка из дней убежала.
А речной продолжает, для убедительности тряхнув связкой птиц:
– Говорю, места в Камнях гиблые. По весне год на год голодные дни наступают. После Перворода совсем станет сурово: плохое лето выдалось, жадное, неурожай на болотах. Везде злая пыль. Хоть вымачивай, хоть вываривай, вся молодая жратва несъедобна.
– К чему ты клонишь?! – Начинает по-настоящему злиться Уоллас.
Нехорошее предчувствие набегает тухлой волной. В глазах темнеет, а потом все становится желтым. Он понимает: речной говорит о гнусной цыплячьей пороше, что укрыла все Лунные Камни.
По-прежнему сжимая в одной руке снедь, эльф достает из ножен кинжал. Небольшой и без особых изысков. Начинает ловко играть, раскручивая вокруг цепких пальцев. На безымянном надето железное кольцо с грубо выбитым значком принадлежности к клану, подобные носит большинство светлых. А на среднем еще одно, каменное. Зацепляют внимание обрезанные коготки, совсем как у злосчастного хья. Успевшему отвыкнуть от людских рук Уолласу они кажутся настоящим увечьем. Затем его увлекает мельтешение лезвия.
Довольный, светлый косится снизу вверх:
– А я ни к чему не клоню. Так, мыслю развиваю. Знаешь, как ща будет? Пришлые начнут сваливать, мы ночь на ночь выдвигаемся. Хья, скоро в Лунных Камнях только местные останутся кости тянуть. Эти твой трактирщик и его жирный повар…
Уоллас отчего-то защищает хозяина:
– Черенок ест – толстый, и не ест – толстый. Он гостей не обкрадывает.
– Конечно. Он не обкрадывает. – По-прежнему лыбится пришлый. Так противно, пожалуй, только эльфы умеют оскаливаться.
– Ты о том, что мне жратвы не оставят? Не беда, тогда попрошусь в Лес на охоту. Должны отпустить. – Переживет зиму на подножном корму, еще своим хмырям в хлев гостинцев натащит.
Эльф замирает на мгновение, и вдруг незаметным глазу движением посылает нож в стену сарая. Тот входит в подгнившее дерево аж до самой резной рукояти. Уоллас моргает от неожиданности.
– Нет. Я о том, что в голод ты сам станешь пищей для нижней части деревни. Тохто твое мясо на зиму запасли. – Светлый скалится, и кончики испачканных в жвачке зубов кажутся красными. – Хочешь забрать моих птичек?
Насильно засовывает бегунков в большие ладони.
– Вернешь нож Рау. Это мы, Гойске и я. Олас, соображай быстро, пока мы о краже не заявили, – оружие-то дорогое. Как объявишься, перетрем.
Это не эльфийский торг. Так, обычное эльфийское вымогательство.
Напоследок еще раз ухмыльнувшись, эльф с издевательской церемонностью расшаркивается, снова скребет свою куцую бороденку и, насвистывая, уходит в строну постоялого двора. Уоллас сверлит взглядом вышитый на его спине череп, не замечая, как пальцы ломают птичьи ноги в увязке.
Он сидит на заднице перед неоконченным рвом. На дне собралась приличная лужа воды. Зато в глазах пересохло, пришлось-таки укрыться третьими веками. Уоллас сжимает крохотный, будто потешный кинжал, случайно колет под коготь. Ранка зарастает быстрее, чем успевает выступить кровь. Не больно.
Душит Материнское Сердце. Он только сейчас обращает внимание, какую тягость доставляет родной амулет: вот почему в последние дни дышалось особенно трудно. Гномья цепочка обхватила раздавшуюся шею и вот-вот начнет резать горло.
Все один к одному. Его предает даже самое дорогое, последняя связь с прошлой жизнью, с собой-человеком, с домом, с Элле… Уоллас с трудом пропихивает кончик когтя под металлические звенья цепочки, оттягивает и всасывает тухлый воздух сквозь сжатые зубы.
