В его жизни происходит только плохое. Он словно камень, что сорвался с вершины. Больше не верит, что валуны да ухабы остановят падение. Его лишь пинают, ускоряя полет. С каждым разом их удары больнее, сколы глубже, движение в бездну не остановить.
– Олас. – Засунув руки в карманы, через двор спешит мрачный Им. Холодает, поверх неизменной рубахи с закатанными рукавами трактирщик накинул жилет из драного бурого меха, а шею шерстяным платком утеплил. На ногах у него разношенные башмаки и до колен шерстяные обмотки.
Уоллас внимательно смотрит на того, к кому привык относиться с почтением. Кому он искренне верил. Трактирщик в последнее время смурной. Рассеянный и будто бродит мыслями где-то не здесь.
Значит, как скота решил придержать на убой? Снова давит цепочка, и Уоллас с живостью представляет кухонный тесак, что вскрывает его бычью шею. Потом труп выродка кладут в сарай на мороз. Из мяса с костями всю зиму варят хлебалово.
– Че стоишь?! Ты мне нужен. – Раздраженно рявкает светлый. Замечает увязку в руках.
Уоллас молча протягивает трупики птиц. Он все равно не сможет их съесть, горло передавило тисками. Хозяин кивает, без лишних слов забирая добычу:
Идем.
Уоллас послушно плетется за Имом в сторону хлева.
– Вот, – выплевывает Им. – Мерзавец убился.
Сердце Уолласа сгребает ледяная рука.
Вода в корыте густо-красная, как ягодное варенье. Рядом он видит скорчившуюся фигуру. Голова хья лежит на краю, мертвое лицо умиротворенное, кажется, тот прикорнул, облокотившись на выступ скотной поилки. Все редкие краски в воду стекли, лицо будто слеплено из прошлогоднего снега. На нем только тени да желтоватые синяки.
Уоллас поднимает глаза на трактирщика.
– Ладно. Все равно он был бесполезным. Так и не получилось его навострить. Спасибо, что сам издох, хоть не пришлось убивать. Нам лишний рот здесь не нужен. – Вздыхает Им. – Олас, выброси тело в болото.
С этими словами хозяин уходит в сторону кухни. Наверное, связку бегунков Черенку передать. Проводив трактирщика взглядом, Уоллас рушится рядом с хья на колени. Глина под ним влажно, голодно хлюпает. Стоят последние относительно теплые дни. Скоро земля насквозь промерзнет, заледенеет и до весны превратится в подобие камня.
Сгорбившись, он долго смотрит на хья. Руки калеки утонули в красной воде, вспоротые от локтей до запястий. Они очень похожи, этот мертвец и Уоллас, отщепенцы с опустевшими венами.
Уоллас вспоминает о кинжале, что спрятан за пазухой. Интересно, он бы смог вот так все закончить, добавив в корыто ведро черной крови? Обломать все надежды трактирщиков? Испортить мясо еще до начала морозов?
Нет здесь жизни для хья. Убился, и правильно сделал.
А его, Уолласа, пожалуй, и правда задумали съесть. Вспоминаются скромные запасы в сарае, опрятные увязки на полках. Свежие, этого сезона плоды, тщательно обмытые от желтой пыли, что хранятся отдельно от прошлогодних остатков. Речные светлые часть урожая втридорога продавать принесли, а он, чурбан, как обычно ничего не приметил…
Вздохнув, Уоллас подтягивает к себе труп. Сильно пахнет кровью, и от густого железного запаха впервые за долгое время его начинает мутить. Уоллас давит позывы, и вдруг обнаруживает, что это рвущиеся из глотки сухие рыдания.
Кого он оплакивает? Неужели, прозрачного бедолагу, воплощение гнили этого гиблого места?
Встает и, шмыгнув носом, поднимает на руки труп. Несет, словно ребенка. Голова эльфа откидывается, обнажив залапанную синяками бледную шею с холмиком кадыка. Рот приоткрыт, зияют дыры на месте выкорчеванных зубов. Уоллас отводит взгляд от изуродованных десен. Хья вызывает смешанную с брезгливостью жалость, теплую и противную, как подтек мочи на ноге.
Начинается изморось, мелкая капель сыплется с неба, смешиваясь с влагой тумана. Болото везде, хлюпает под ногами, обволакивает в воздухе, через ноздри забирается в душу. Он не заметил, как глубоко успел в здешней топи увязнуть. Ему здесь нечем дышать.
Подходит к трясине, та манит обманчиво невысокой водой, пронзенной копьями ржавого камыша. Там, на дне, хранилище тайн, полное схороненных трупов. Сейчас добавится новая хапка костей.
– Вот твоя свобода, хья, – сердито шепчет Уоллас, не зная, что течет по щекам, дождь или слезы.
Он с усилием отбрасывает от себя мертвеца. Труп неловко простирает конечности и плашмя плюхается на воду. Потом Уоллас следит, как с сытой неторопливостью смыкаются хляби трясины.
Поверхность болота вновь становится ровной. Только капли дождя бередят мелкую рябь. Уоллас опускает голову и, крепко зажмурившись, простит Матерей с Луны не судить с всей строгостью самоубийцу. Почему-то ему кажется, что так будет правильно, – в конце концов, больше за хья просить некому.
Тотчас чувствует себя дураком, – с этим своим сопливым сопеньем на общем. Разве вечные прислушаются к выродку? Разве их волнуют судьбы отбросов? Разве трогает что-нибудь, кроме жирности подношений? Мир светлых жесток, жалости здесь не находится места. Их богини – воплощение сущности эльфов.
