После обеда мать, как обычно, передала по кругу влажную мочалку для мытья посуды, чтобы мы оттерли губы и пальцы, липкие от кетчупа. Я не хотела брать мочалку. Мать никогда меня не простит, если я приложу свои греховные пальцы к той же мочалке, которая касалась ее губ, – она вообще не ела макароны с кетчупом, но все равно начисто вытерла рот. Может, она хотела почувствовать их вкус, или это была попытка заранее поцеловать нас на ночь, что она и так делала все реже и реже. Я поднялась наверх одна и натянула одеяло до ключиц: я однажды видела, как это делают в фильме, который мы смотрели дома у Белль. Там кто-нибудь все время входил и подтягивал одеяло до подбородка главного героя, чего никогда не случалось со мной. Иногда я просыпалась, дрожа от холода, поправляла пуховое одеяло и шептала самой себе: «Спокойной ночи, дорогая главная героиня».
Перед тем как мочалка добралась до меня, я отодвинулась и сказала, что чувствую позыв. Слово «позыв» заставило всех за столом взглянуть на меня с надеждой: неужели я наконец покакаю. Но в туалете я подождала, пока не раздался звук отодвигаемых стульев, ягодицы не замерзли, а я не просмотрела дни рождения в календаре над раковиной по три раза. Карандашом из кармана пальто я легонько нарисовала, чтобы было заметно только вблизи, по кресту рядом с каждым именем. Самый большой крест я поставила рядом со своим, в апреле, а еще дописала буквы А.Г., что означает Адольф Гитлер.
Пенис соседского мальчика был мягким, как мясные рулетики бабушки, которые я иногда делаю по воскресеньям, катая их по столешнице, посыпанной зеленью. Только рулетики жирные и грубые. Мне не хотелось выпускать пенис из рук, но струйка истончилась и остановилась. Соседский мальчик подвигал бедрами взад-вперед, отчего его моча брызнула во всех направлениях и капнула на серую плитку. Затем он снова натянул боксеры и джинсы. Белль смотрела издалека. Ей позволили застегнуть штаны. Серьезные задачи всегда нужно начинать с самого низа, отсюда можно вырасти до вершины. Белль не скоро забудет мертвого кролика, но это ее успокоило: я сдержала слово. Я схватила ее за указательный палец, ткнула в член моего соседа и без надобности сказала: «Настоящий».
– Я педофил, – повторяю я. Ханна выжимает последние капли шампуня из флакона, прежде чем втереть его в волосы. Кокосовый аромат. Она молчит, но я знаю, о чем она думает. Она это умеет: думать, прежде чем что-то сказать, – со мной же наоборот. Когда я пытаюсь так сделать, голова внезапно становится пустой, а слова похожи на коров в хлеву, что ложатся куда не следует, и я не могу до них добраться.
Затем Ханна хихикает.
– Я серьезно! – говорю я.
– Это невозможно.
– Почему?
– Педофилы отличаются от нас. Ты не отличаешься. Ты как я.
Я сижу в ванне с водой, зажимаю пальцами нос, чувствую, как голова касается дна, и вижу под водой размытые контуры обнаженного тела Ханны. Как долго моя сестра будет считать, что я ничем не отличаюсь от нее, что мы единое целое? Мы уже много ночей лежим в постели далеко друг от друга, и иногда она больше не поспевает за скачками моих мыслей.
– И ты девочка, – говорит Ханна, когда я всплываю. У нее на голове корона из пены.
– А что, педофилами бывают только мальчики?
– Да, а еще они взрослые, у них по крайней мере три руки, и они седые.
– Слава богу! – Я могу отличаться от Ханны, но я не педофил.
Я рассматриваю мальчиков в классе. Ни у кого из них нет седых волос. Только у Дэйва старая душа, по словам учителя. У нас всех старые души. Моей уже двенадцать лет. Она старше, чем самая старая корова соседа, и, по его словам, он уже готов отправить ее в забой: она дает все меньше молока.
– Еще бы, слава богу, – громко говорит Ханна, и мы хихикаем, вылезаем из ванны и вытираем друг друга, прежде чем забраться в пижамы, словно улитки, ищущие защиты.
