С костей свисает бородавчатая кожа. Каждые несколько секунд жабы набухают, как будто набирают воздух, чтобы сказать что-то, но передумывают снова и снова. На минуту мне хочется сдавить одну из бородавок и увидеть, что у нее внутри, но вместо этого кладу руки на стол, а подбородок – на руки. Они почти ничего не ели со времени миграции. Может быть, они примкнули к сопротивлению, как мать, хоть я и не знаю, чему они сопротивляются. Во время Второй мировой войны сопротивление было против тех, кто другой, – фрицы были против евреев, – теперь же сопротивление скорее направлено против нас самих. На самом деле мое пальто – это тоже сопротивление, а еще бунт против всех болезней, что упоминаются в заявках слушателей во время радиопередачи «Музыкальная фруктовая корзина». Я все больше и больше боюсь всякой заразы, которую можно подхватить. И иногда я даже представляю, когда смотрю на очередь к гимнастическому козлу в школьном спортзале, как моих одноклассников одного за одним начинает тошнить, их рвота – словно каша вокруг их лодыжек, и затем страх охватывает меня и прижимает к линолеуму, а щеки становятся горячими, как трубы отопления на потолке. Как только я закрываю глаза, эта картина исчезает. Чтобы обуздать страх, я каждый день ломаю на четыре части мятные конфеты о край стола и держу их в кармане пальто. Если меня начинает тошнить или думаю, что начнет, я беру четвертинку, и ее мятный вкус меня успокаивает.
Директор не разрешил мне уйти домой пораньше.
– За болезнью в школе обычно скрывается что-то другое, – сказал он и посмотрел мимо меня, как будто действительно увидел за моей спиной лица родителей, а еще ту, что всегда ждет: великую, но рассеянную смерть, которая всегда забирает или, напротив, оставляет жить не того, кого нужно.
– Если не будете плеваться, – говорю я жабам, доставая из платка двух дождевых червей, которых я накопала в огороде до того, как пришла Белль. Дождевой червь – одно из самых выносливых животных, он может выжить, даже если разрезать его пополам, потому что у него девять сердец.
Они покачиваются взад-вперед, когда я держу их между пальцами над головой самой пухлой жабы. Ее глаза двигаются туда-сюда, зрачки – словно щель. Похоже на кончик отвертки, думаю я про себя. Полезно знать, если однажды придется их вскрыть, чтобы увидеть, что с ними не так, как я сделала с бутербродницей, залитой плавленым сыром. Жабы отказываются открывать рот. Я быстро почесываю ноги друг о друга, школьные трусы натирают. В последнее время я часто писаюсь и прячу мокрые трусы под кровать. В горе есть единственный плюс: у матери постоянно заложен нос, и она не чувствует запах от трусов, когда заходит пожелать мне спокойной ночи. Не то она высадила бы меня какать прямо в разгар празднования дней рождения у родственников – она уже делает подобное, нарочно указывая на мой живот и упавшее кофейное пирожное, которое выглядит как свежая какашка.
Сегодня в школе это случилось опять. К счастью, никто не заметил, кроме учительницы. Она дала мне трусы из коробки для забытых вещей – там лежат вещи, которые никому не нужны, а значит, они действительно потеряны. Красные буквы на трусах говорят: КРУТО. Слова на нижнем белье – как сопротивление отца и матери: они прячут его, но постоянно носят с собой. Я чувствую себя как угодно, но не круто.
– Вы не злитесь? – спросила я учительницу, когда она дала мне трусы.
– Я вовсе не злюсь, такое случается, – сказала она.
Может случиться что угодно, но ничего нельзя предотвратить, подумала я тогда: планы на смерть и на спасителя, отец и мать, которые больше не лежат друг на друге, Оббе, который вырастает из одежды быстрее, чем мать успевает запомнить, как ее нужно стирать, и что растет не только его тело, но и его жестокость, ползучие создания в моем животе, из-за которых я двигаюсь вперед-назад на плюшевом мишке и вылезаю из постели измученной, и почему у нас кончилось арахисовое масло с кусочками орехов, и почему у банки с конфетами появился рот и спрашивает голосом матери: «Ты правда этого хочешь?», и почему рука отца стала как шлагбаум: она падает на тебя, ожидаешь ты этого или нет, евреи в подвале, о которых не говорят, как и о Маттисе. Живы ли они вообще? Одна из жаб внезапно движется вперед. Я придерживаю ее рукой, чтобы она не свалилась со стола. Они тоже, как и мать, раздумывают о прыжке с силосной башни? Я кладу подбородок на руки так, чтобы можно было рассмотреть их поближе, и говорю:
