– Знаете, в чем дело, дорогие жабы? Вы должны использовать свои силы. Если вы не можете так же хорошо плавать и высоко прыгать, как лягушки, то должны стать лучшими в чем-то другом. Например, вы очень хорошо умеете сидеть, лягушке с вами не сравниться. Вы сидите так неподвижно, что выглядите как комки грязи. А еще можете хорошо копать, нужно признать. Мы всю зиму думаем, что вы исчезли, но вы просто сидите в земле под нашими ногами. Мы, люди, всегда на виду, даже если хотим быть невидимыми. А в остальном мы умеем делать все, что умеете вы: плавать, прыгать, копать, но мы не считаем, что это важно, потому что обычно хотим того, чего сделать не можем, того, ради чего нужно долго учиться в школе, хотя я бы предпочла уметь плавать или копаться в грязи и просидеть в ней пару сезонов. Но, пожалуй, главное различие между мной и вами в том, что у вас больше нет отца и матери или вы с ними больше не видитесь. Как же это случилось? Они что, как-то раз сказали: «Пока-пока, щекастые ребята, теперь вы можете прожить без нас, а мы пошли»? Это произошло так? Или в один прекрасный июльский день вы пошли купаться, а они поплыли прочь от вас на листе кувшинки, все дальше и дальше, пока не скрылись из виду? Вам было больно? Вам больно до сих пор? Это может прозвучать безумно, но я часто скучаю по маме и папе, хотя и вижу их каждый день. Возможно, это как те вещи, которым мы хотим научиться, потому что пока не умеем их делать: мы скучаем по всему, чего у нас нет, – отец с матерью здесь, но на самом деле их нет.
Я делаю глубокий вдох и думаю о матери, которая сейчас, должно быть, сидит внизу, скрестив ноги с чашкой анисового молока в руке, и читает журнал «Тердэйхе». Его достают из пластиковой упаковки не раньше четверга. Отец прокручивает телетекст в поисках цен на молоко. Если цены хорошие, он намажет себе бутерброд на кухне, а мать начнет нервничать из-за крошек, словно она из службы по борьбе с насекомыми. Если цены на молоко его разочаровывают, отец выходит на улицу и бредет прочь от нас по насыпи. Каждый раз я думаю, что мы видим его в последний раз. Вешаю его комбинезон на крючок в холле рядом с пальто Маттиса – у смерти здесь есть собственная вешалка. Но самое страшное – бесконечная тишина. Как только телевизор выключается, слышны лишь часы с кукушкой на стене, как будто время – это колышек палатки, который уходит в землю все глубже и глубже, пока не исчезнет в темноте, как в могиле. Это не они уходят от нас, это мы отдаляемся от них.
