Ее голос медленно ускользал, кухня становилась размытой, и тем не менее, как я ни старалась прикоснуться к молнии, у меня ничего не выходило. Потом я услышала глухой стук костей, падающих на кухонный пол, удар и плач. Внезапно кухня заполнилась людьми, на всех были разные пальто. Я почувствовала руки ветеринара на плечах, как будто они были головами двух телят, его голос был спокойным и направляющим. Постепенно зрение стало резче и сфокусировалось на матери, лежащей в тачке, на которой мы возили бобы в навозную яму. Оббе повез ее через двор к врачу в деревне. Я увидела, как взлетают вороны – сквозь слезы они выглядели как пятна от туши. Отец отказался везти ее на «Фольксвагене». «Гнилые мандарины не относят обратно в овощной магазин», – сказал он. Другими словами, это была ее собственная вина. Уже скоро, подумала я, мы увезем ее из дома навсегда. Отец не сказал ни единого слова до конца вечера. Он просто сидел перед телевизором в комбинезоне, с джином и сигаретой в руке. На комбинезоне появлялось все больше и больше прожженных дырок от сигарет, которые он тушил о колено из-за отсутствия пепельницы, как будто его телу здесь стало слишком душно и он хотел больше отверстий для воздуха. Ветеринар, который оставался в доме с тех пор, как услышал наши новости, взял нас с Ханной покататься по деревне.
Ехать в машине – лучший способ оставаться на месте: вокруг тебя все движется и меняется, и можно видеть это, не двигаясь самому. Мы поехали на рапсовые поля, сели на капот и смотрели, как комбайн срезает растения. Черные семена оказывались в большом контейнере. Ветеринар сказал, что из них сделают ламповое масло, корма для животных, биотопливо и маргарин. Стая гусей пролетела над нами. Они направлялись на ту сторону. Какое-то время я ожидала, что они упадут с небес, как кусочки манны, и окажутся у наших ног с разбитыми головами, но они продолжили полет, пока я не потеряла их из виду. Я посмотрела на Ханну, но она была занята разговором про школу с ветеринаром. Она сняла туфли и сидела на капоте в полосатых чулках. Я бы тоже хотела снять свои зеленые сапоги, но не осмеливалась. Болезни могут напасть со всех сторон, как грабители, отец и мать недооценивают их хитрость; поэтому, когда уходили, они запирали только входную дверь, предполагая, что через заднюю дверь могут войти лишь знакомые.
Мы ни разу не упомянули о том, что произошло дома. Не существовало слов, чтобы отрезать голову у страха, как лезвия комбайна обезглавливают рапс, оставляя лишь полезную часть. Мы молча смотрели, как заходит солнце, и на обратном пути купили у фермера картошку фри. Мы ели ее в машине, и от этого окна и мои глаза запотели, потому что я впервые не чувствовала себя одинокой: картошка объединяет больше, чем любая другая еда.
Спустя час мы лежали в постели, пальцы у нас были жирными и пахли майонезом. Этот вечер давал надежду, несмотря на обстоятельства. После картошки сыр есть не хочется, но и разочаровывать мать снова не хочется, поэтому я беру кусок хлеба. Я все еще вижу, как она лежит в тачке, а ее пораненная нога болтается вдоль борта. Оббе выглядел таким хрупким, что я хотела его утешить, его длинное неуклюжее тело казалось еще более длинным и неуклюжим. Я просто не знала, как его утешить. В Послании к Римлянам 12 говорится: «имеешь ли служение, пребывай в служении; учитель ли, – в учении; увещатель ли, увещевай; раздаватель ли, раздавай в простоте; начальник ли, начальствуй с усердием; благотворитель ли, благотвори с радушием». Не знаю, в чем мое служение, может быть, молчать и слушать. И я так и сделала. Только спросила его, как там его симы: не начали ли они уже целоваться с языком.
«Не сейчас», – только и сказал он, запершись в своей комнате. Новая «Хитзона» доносится из динамиков настолько громко, что можно ей подпевать. Но никто ничего об этом не сказал.
Мать начинает вянуть, как замороженные бобы. Иногда она нарочно роняет вещи и затем винит в этом нас. Сегодня я молилась Господу пять раз. Последние два раза я держала глаза открытыми, чтобы следить за всем вокруг. Надеюсь, Иисус меня поймет: корова тоже спит с открытыми глазами, чтобы ее не застигли врасплох. Я все меньше и меньше могу сопротивляться страху, что на меня неожиданно нападет что-то: от комара до Бога.
Мать смотрит пустыми глазами на мое светящееся одеяло. Сыр с хлебом проглотить невозможно. Не хочу, чтобы она грустила из-за меня. Чтобы опять достала стремянку, по которой легче и добраться до веревки, и залезть на силосную башню. Ей будет нужно лишь оттолкнуть ступеньки ногой. Оббе говорит, это недолго – много времени занимает только повешение, в голове у повешенного проносится череда раздумий, а в церкви раздумья длятся как минимум две мятные конфеты. И если боязнь высоты не остановила ее в этот раз, то не остановит и перед силосной башней.
С полным ртом я говорю:
– Здесь так темно.
