Глаза матери смотрят на меня с надеждой. Мне вспоминается анкета Белль для друзей. Мать зачеркнула мой ответ на вопрос «Кем ты хочешь стать?» и написала «Хорошей христианкой». И никто не заметил, что я сильно выросла, когда я написала ответ на вопрос «Какой у тебя рост в сантиметрах?». Интересно, хорошая ли я христианка? Может быть, если я дам что-нибудь матери, это поднимет ей настроение.
– Темно, где же? – спрашивает она.
– Вообще везде, – говорю я и проглатываю хлеб.
Мать включает ночник на моей тумбочке и делает вид, что пытается тихо уйти из комнаты, осторожно наступая на ногу в повязке, пояс ее халата туго затянут. Это игра, в которую мы играли, когда Маттис был жив, и она мне все никак не надоедала.
– Большая Медведица, Большая Медведица! Я не могу уснуть, мне страшно.
Я смотрю сквозь пальцы, как она подходит к моему окну, раздвигает шторы и говорит:
– Смотри, я поймала для тебя луну. Луну и все эти мерцающие звезды. Что еще нужно медведю?
Любовь, думаю я про себя, словно тепло от дыхания всего стада в коровнике, стада, имеющего общую цель: выжить. Теплый бок, к которому я могла бы прислониться головой, как во время дойки. Коровы вместо отца и матери. Они не могут дарить любовь, разве что иногда вытянут шершавый язык в твою сторону, если предлагаешь им кусочек кормовой свеклы.
– Ничего, я счастливый медведь.
Я жду, пока лестница не перестанет скрипеть, и потом закрываю шторы, стараюсь думать о своем спасителе, чтобы гнетущее чувство вокруг желудка исчезло и уступило место желанию, которое лучше всего могут выразить только птицы. Я сразу заметила, что новая кровать скрипит с каждым движением, а значит, отец и мать сразу узнают, что я делаю ночью. Я встаю на матрас, обвязываю веревку с балки вокруг шеи. Она слишком свободная. Я не могу сдвинуть узел – веревка висела тут слишком долго, но ненадолго затягиваю ее как шарф вокруг шеи, чувствую грубую пеньку на коже, представляю, каково это – медленно задыхаться, превратиться в качели и знать, какое движение окажется следующим, чувствовать, как ускользает жизнь: я всегда это чувствую, когда ложусь на диван с голой задницей, готовая принять в себя мыло.
– Это посвящение, – говорю я Ханне, сидящей со скрещенными ногами на моем новом матрасе. Спереди ее пижамной рубашки – лицо Барби с длинными светлыми волосами и розовыми губами. Лицо наполовину стерто, как и у кукол Барби на краю ванны – мы соскребли с них улыбки мочалкой и мылом, потому что не хотели дать матери повод думать, что у нас здесь можно над чем-то смеяться, особенно сейчас, когда коровы болеют.
– Что значит «посвящение»? – спрашивает Ханна. Ее волосы собраны в пучок. Я не люблю пучки, они слишком тугие, да и люди тогда чаще обзывают нас «черными чулками», потому что пучки женщин из церкви выглядят как скрученные носки.
– Ритуал приветствия кого-то или чего-то: у меня новая кровать, и это будет ее первая ночь здесь.
– Хорошо, – говорит Ханна, – а что мне делать?
– Давай начнем с приветствия.
Я заправляю прядь волос за ухо и говорю громко и ясно:
– Добро пожаловать, кровать.
Кладу руку на простыню.
– Привет, кровать, – повторяет моя сестра и тоже кладет руку на матрас, поглаживая простыню.
– А теперь ритуал.
Я лежу на матрасе на животе, спрятав голову под подушкой и повернув ее вбок, чтобы видеть Ханну, и говорю ей, что она будет отцом, а я – матерью.
– Конечно, – говорит Ханна.
Она ложится на живот рядом со мной. Я прижимаю голову подушкой еще сильнее, и мой нос вдавливается в матрас. Он до сих пор пахнет магазином товаров для дома, где его купили отец с матерью, он пахнет новой жизнью. Ханна следует моему примеру. Мы некоторое время лежим, как убитые вороны, и молчим, потом я убираю подушку и смотрю на Ханну, ее подушка слегка движется вверх-вниз. Матрас – это корабль, наш корабль. «Ибо знаем, что, когда земной наш дом, эта хижина, разрушится, мы имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворенный, вечный», – вспоминаю я слова из Послания к Коринфянам. Снова обращаю свое внимание на Ханну и шепчу:
– Теперь это наша база, место, где мы в безопасности. Повторяй за мной: «Дорогая постель, мы, Яс и Ханна, отец и мать, посвящаем тебя в темный мир Плана. Все, о чем тут говорится и чего желается, останется здесь. Отныне ты одна из нас».
Ханна повторяет за мной, хотя это скорее похоже на обычный шум, потому что она лежит лицом в матрас. Но по ее голосу я слышу, что ей скучно: вскоре ей надоест и она захочет поиграть в какую-нибудь другую игру. А это не игра, это всерьез.
Поэтому, чтобы показать ей всю серьезность того, что происходит, я кладу руки на края подушки, лежащей на ее голове, и сильно надавливаю. Ханна сразу начинает дико извиваться нижней частью тела, так что мне приходится прикладывать больше усилий. Ее руки летают во все стороны, цепляются за мое пальто. Я сильнее, чем она, ей не вырваться.
– Это посвящение, – повторяю я, – тот, кто приходит сюда жить, должен почувствовать, каково это – задыхаться, как Маттис, должен почти умереть, и только после этого мы сможем стать друзьями.
