– Ты холодная, как замороженный хлеб, – говорит Ханна. Она кладет голову мне в подмышку и не вовлекается в игру. Может, она боится, что, если ответит, это произойдет на самом деле. Как в «
– Лучше замороженный хлеб, чем размороженный пакет с бобами, – говорю я, и мы смеемся под одеялом, чтобы мать не проснулась. Я перемещаю руку со своего горла на шею Ханны. Чувствую тепло. Ощущаю ее шейные позвонки под кожей.
– Вы ближе к идеальной толщине, чем я, юная леди.
– Идеальной для чего, молодой человек? – подыгрывает Ханна.
– Для спасения.
Ханна отталкивает мою руку. Для спасения идеальная толщина не нужна: как раз отсутствие совершенства делает нас хрупкими и заслуживающими спасения.
– А мы хрупкие?
– Хрупкие, как соломинки, – говорит Ханна. Внезапно я понимаю, что происходит. Все в прошлом становится на свои места: мы всегда были хрупки. Я говорю:
– Должно быть, это еще одна из казней египетских во время Исхода. Только они приходят к нам в неправильном порядке. Понимаешь?
– Что ты имеешь в виду?
– Ну у тебя было кровотечение из носа – это вода обратилась в кровь, еще была миграция жаб, вши в школе, смерть первенца, оводы у навозной ямы, кузнечик, которого Оббе раздавил ботинком, ранки у меня на языке от пережаренной яичницы, а еще град.
– Ты думаешь, поэтому теперь пришел мор животных? – спрашивает Ханна с испуганным лицом. Она держит руку у сердца, прямо на ушах Барби, как будто та не должна слышать, что мы здесь обсуждаем. Я медленно киваю. После этой нас ждет еще одна казнь, думаю я про себя, и самая худшая: тьма, всеобъемлющая тьма, навеки закутанная в воскресное пальто отца. Я не говорю этого вслух, но мы оба знаем, что в этом доме есть два человека, которые мечтают о той стороне, хотят пересечь озеро и принести жертвы: от конфет «Фаерболл» до мертвых животных.
Мы слышим, как замолкает трактор. Я включаю ночник на тумбочке, чтобы побороть темноту, теперь, когда огни трактора перестали освещать мою комнату. Отец закончил разбрасывать навоз. Я вижу, как он стоит в комбинезоне и издалека смотрит на ферму, где свет горит только в одном овальном окне, будто полупьяная луна грохнулась на несколько метров вниз. Когда он глядит на ферму, он видит три поколения фермеров. Она принадлежала дедушке Мюлдеру, а тот унаследовал ее от своего отца. После смерти дедушки многие из его коров пережили его. Например, отец часто рассказывал историю, что у одной из дедушкиных коров тоже был ящур и что зверь не хотел пить: «Тогда он купил бочонок сельди и бросил ее в рот больной корове. Это дало ей немного белка, а еще ей очень захотелось пить – так, что она преодолела боль от волдырей на языке и снова начала пить».
Я до сих пор считаю, что это хорошая история. Теперь язвы у коров не лечат бочонками селедки, и дедушкины коровы тоже умрут. У отца одним махом отберут весь смысл существования. Ощущение как от мертвого Тишье, но помноженное на количество коров, сто восемьдесят. Он знает каждую корову и каждого теленка.
Ханна отрывает лицо от моей шеи, ее липкая кожа медленно отклеивается от моей: на ней остается слой вазелина, как будто Ханна одна из звезд, время от времени падающих с моего потолка. Я больше не могу загадывать желания, ведь вселенная – это не место исполнения желаний, это могила. Каждая звезда – мертвое дитя, самая красивая из них – Маттис, мать научила нас этому.
Иногда я боюсь, что он однажды упадет с неба и окажется в чужом саду, а мы не заметим. На небе часто бывает мало звезд, мы об этом обычно не беспокоимся.
– Нам нужно сбежать в безопасное место, – говорит Ханна.
– Именно.
– Но когда, когда же мы перейдем на ту сторону?
Моя сестра звучит нетерпеливо. Она мало знает об ожидании и хочет получить все и сразу. Я более вдумчивая, поэтому многие вещи проходят мимо меня: вещи тоже иногда бывают нетерпеливы.
– Ты красиво говоришь, но это ничем не заканчивается.
Я обещаю Ханне, что исправлюсь, и говорю:
– Мышь из дома – любовь в пляс.
– Это еще одна казнь египетская? Мыши?
– Нет, они будут защитой, когда вернется кот.
– Что такое любовь?
Я задумываюсь на мгновение, а затем говорю:
– Когда наша нерелигиозная бабушка готовила «адвокат», он получался густым и золотисто-желтым. Чтобы он был вкусным, нужно было добавлять все ингредиенты в правильном порядке и в правильной пропорции.
– «Адвокат» гадкий, – говорит Ханна.
– Потому что тебе еще предстоит научиться любить его. Сперва и любовь тебе не понравится, но потом она станет лучше на вкус и слаще.
Ханна на мгновение хватается за меня, она держит меня, как своих кукол, обняв под мышками. Отец и мать никогда не обнимаются, возможно, потому, что от объятий секреты могут приклеиться к другому человеку, как вазелин. Поэтому и я никогда не обнимаюсь: не знаю, какие из своих секретов я готова отдать.
