Когда я убираю подушку, Ханна рыдает. Ее лицо красное, как помидор. Она жадно пытается вдохнуть воздух.
– Ты идиотка, – говорит она, – я почти задохнулась.
– Это необходимая часть, – говорю я, – теперь ты знаешь, что я чувствую каждую ночь, и кровать тоже знает, что может произойти.
Я подползаю к рыдающей Ханне и целую соленый страх на ее щеках.
– Не плачьте, молодой человек.
– Вы меня напугали, юная леди, – шепчет Ханна.
– Волков бояться – в лес не ходить.
Я начинаю медленно двигаться рядом с сестрой, как часто делаю со своим мишкой, и шепчу:
– Наши дни будут продлены, если мы выкажем мужество. Мы же продлеваем время чтения книг из библиотеки, чтобы подержать ее у себя подольше и не получить штраф.
– Мы – потрепанные книги без обложек, поэтому никому непонятно, о чем мы, – говорит Ханна, и мы посмеиваемся над этим маленьким озарением. Моему телу становится теплее от движений, пальто прилипает к коже, но я не останавливаюсь, пока не чувствую, что Ханна вот-вот заснет. У нас нет времени спать. Я снова сажусь на постели.
– Я выбираю ветеринара, – внезапно говорю я, пытаясь добавить решительности в голос. На мгновение воцаряется тишина.
– Он славный, и живет через улицу, и выслушал сотни сердец, тысячи, – продолжаю я.
Ханна кивает, голова Барби на ее пижаме тоже.
– Баудевейн де Хроут – птица слишком высокого полета для таких девушек, как мы, – говорит она.
Не знаю, что она имеет в виду под «такими девушками, как мы». Что на самом деле делает нас теми, кто мы есть? Почему люди смотрят на нас и сразу понимают, что мы действительно Мюлдеры? Думаю, в мире много таких девушек, как мы, мы просто еще не сталкивались с ними. Отцы и матери тоже встречаются друг с другом. И поскольку в каждом человеке сидит родитель, все они смогут в конечном итоге пожениться. А вот как наши родители нашли друг друга, остается загадкой. Отец не умеет ничего искать. Если он что-то потерял, эта вещь обычно оказывается в его кармане, а если идет по магазинам, то всегда путает продукты из списка: мать тоже оказалась не той пачкой йогурта, но он остался ею доволен, и она им тоже. Они никогда не рассказывали нам о своей первой встрече, мать вечно думает, что время для этого неподходящее. У нас здесь редко бывают подходящие моменты, а когда бывают, мы осознаем это только потом. Подозреваю, было так же, как с коровами: однажды дедушка и бабушка открыли дверь спальни моей матери и ввели моего отца, словно быка. Затем они закрыли дверь – и вуаля: появились мы. С этого дня отец зовет ее «женой», а мать зовет его «муж». В хорошие дни – «молодая леди» и «молодой человек». Это мне кажется странным: они будто боятся, что забудут пол друг друга или что они женаты. Я наврала Белль про то, как они встретились. Сказала ей, что они столкнулись друг с другом в отделе с салатами в супермаркете «
Тем не менее я киваю Ханне, хотя и думаю, что похожие на нас девушки существуют. Может быть, они просто не пахнут коровами или гневом отца и сигаретным дымом постоянно, но с этим, наверное, можно что-то сделать. Я быстро кладу руку на горло. Я все еще чувствую отпечаток веревки на коже, и когда думаю о сегодняшнем дне, о шаткой кухонной стремянке и падении матери, мне на мгновение кажется, что веревка затянулась туже, ощущаю двойной узел под гортанью. Кажется, под горлом останавливается все, как полоса света от фар трактора отца на моем пуховом одеяле.
Мы слышим, как он едет, разбрасывая коровий навоз. Это приходится делать тайно, потому что всем запретили удобрять землю навозом, чтобы ограничить риск заражения. Непонятно, что с ним тогда делать: доски, ведущие к навозной яме, чтобы по ним могла проехать тачка, утонули, и места в яме больше нет. Отец сказал, что ни единая душа не заметит, как он ночью разбрасывает навоз по лугу. Приходил даже кто-то из службы зачистки в белом защитном костюме – он расставил десяток наполненных синим ядом ящиков для крыс по всей ферме, чтобы те не разнесли ящур. Мы с Ханной должны бодрствовать, отец не может внезапно сбежать от нас. Полоска света движется с ног вверх до горла, а потом обратно.
– Попасть под трактор или в яму с жидким навозом?
Ханна скользит рядом со мной под одеялом. Ее темные волосы пахнут силосом. Я делаю глубокий вдох и думаю о том, как часто я проклинала коров, но теперь, когда их собираются забить, все, чего я хочу, – чтобы они остались с нами, чтобы ферма не затихла. Мы будем помнить лишь отзвуки, и только вороны с водосточных труб будут следить за нами.
