Ханна берет с тумбочки пакет конфет «Фаерболл». На нем изображена фигурка с пламенем во рту. Она разрывает пластик и протягивает мне конфету. Я кладу ее в рот и сосу. Когда во рту начинает печь, я ее вынимаю. Она меняет цвет с красного до оранжевого, потом желтого.
– Если мы окажемся на той стороне и будем спасены, то, наверное, сможем открыть фабрику по производству «фаерболлов». Мы могли бы купаться в этих конфетах, – продолжает Ханна. Она перекидывает жгучий шарик из одной щеки в другую. Мы покупаем их в небольшой кондитерской «Фан Лёйк» на улице Карнемелксевех в дальней части деревни. Женщина, которая продает конфеты, вечно в одном и том же фартуке, у нее черные нечесаные волосы, которые торчат во все стороны. Все называют ее Ведьмой. О ней повсюду ходят страшные истории. Белль говорит, она превращает бродячих кошек в лакричные конфеты, а детей, которые воруют у нее, – в ириски. Тем не менее все дети деревни покупают тут сладости. Отец вообще-то не позволяет нам туда ходить.
– Она язычница, замаскированная под набожную. Я вижу, как она подрезает живую изгородь по воскресеньям.
Однажды мы с Белль прокрались за дом этой женщины и заглянули через изгородь в сад, который был таким заросшим, что самые высокие деревья могли достать до звезд. Я напугала Белль, сказав, что Ведьма по ночам навещает всех, кто тайком заглядывал в ее сад, а затем превращает их в растения, которые сажает за домом. Кроме сладостей в магазине продаются письменные принадлежности. И журналы с тракторами и голыми женщинами. Когда открываешь дверь, раздается звонок. В нем нет необходимости, потому что ее муж в белом халате, таком же белом, как его лицо, и с телом тощим, как у борзой, всегда находится за стойкой и следит за каждым входящим. Его глаза прилипают к посетителю, как магниты. Рядом с ним в магазине стоит клетка с попугаем. Менейр и мефрау фан Лёйк постоянно разговаривают с ярко раскрашенной птицей. Хотя еще больше они ворчат о том, что новые шариковые ручки не пришли, что лакричные кружева пересохли так, что ими можно выбить окно, или что погода слишком жаркая, слишком холодная или слишком душная.
– Тебе нужно сейчас же уйти, иначе папа и мама проснутся, – говорит Ханна.
Я киваю и кусаю жевательную резинку. Рот наполняется сладким ароматом корицы. Ханна снова хватается за книжку с картинками и притворяется, что читает, но я вижу, что она больше не может концентрироваться на словах: они танцуют, как часто делают в моей голове, и с возрастающим трудом выстраиваются в аккуратный ряд, чтобы выйти из моего рта.
Во дворе лежат двое вил, скрестив зубья, как будто руки молящегося. Оббе нигде не видно. Я ищу его в пустых коровниках, пахнущих засохшей кровью, на полу кое-где застряли оторванные хвосты. С забоя здесь никого больше не было. Я иду на огород и вижу своего брата, свернувшегося на земле рядом со свеклой. Его плечи дрожат. Я издалека смотрю, как он держит в руках погибшую свеклу и яростно тычет пальцем в землю, углубляя ямки под семена, как он недавно делал с моими ягодицами. На этот раз он толкает грубее. Другой рукой Оббе гладит листья свеклы – в хорошие дни он так же гладит куриные перья. Здесь его вины не было, смерть пришла сама. Я обнимаю свое пальто. Едва наступил ноябрь, но по вечерам уже ударили заморозки.
Вдруг Оббе привстает, оглядывается и видит меня. Мне приходит на ум фраза из Исхода: «Если увидишь осла врага твоего упавшим под ношею своею, то не оставляй его; развьючь вместе с ним». Я улыбаюсь, чтобы показать, что пришла с миром. Я всегда прихожу с миром, хотя иногда хочу прийти с войной и похоронить ее так же, как иногда хороню сломанную игрушку в огороде среди красного лука рядом с однокрылым ангелом. Хотя я знаю – чтобы похоронить юность, нам стоило бы иметь семью получше: но мы сами должны лечь под слой почвы, хотя время для этого еще не пришло. У нас по-прежнему есть наши миссии: то, что позволяет держаться на ногах, хотя Оббе уже наполовину в сырой земле и смотрит на меня неподвижно. Я неловко шаркаю ботинком и только сейчас замечаю, что у меня бегут мурашки по коже, резинка пижамных штанов обвисает на талии. У Оббе на лице все еще следы слез. Он стряхивает грязь со своей полосатой пижамы. То, что способно взять нас за живое, как раз и сделает так, чтобы мы в конечном итоге развалились на части, как кусок рассыпчатого сыра. Оббе стоит передо мной. Его кустистые брови – как полосы колючей проволоки над глазами, предупреждение не приближаться. Тыльной стороной ладони он насухо вытирает щеки, другой рукой держит несколько свекл. Корневища сморщены и кое-где покрыты плесенью, а листья коричневые.
– Того, что ты только что видела, не было, – шепчет он.
