Я быстро киваю и смотрю на кофейную гущу вокруг цветной капусты, разлитую от вредителей. Отец и мать – вредители, которые так и продолжают нас есть? Оббе полностью разворачивается. На его пижамной куртке мокрая грязь. Я представляю, как копаю яму в огороде, кладу туда Оббе, закапываю яму и разравниваю землю граблями, а затем позволяю морозу покрыть ее, как капусту, надеясь, что это все исправит. У меня бы появилась улучшенная версия моего брата, которому я бы отдавала свои молочные печенья, когда ящик парты переполнится. Брата, за которого мне больше не будет стыдно, когда он снова дерется на школьном дворе или когда под велосипедным навесом устраивает шоу для нескольких одноклассников, туша сигарету «Лаки Страйк» о садового паука.
– Не проклинай, если Господь не проклинает; не сквернословь, если Господь не сквернословит.
Оббе останавливается у наполовину заполненной дождевой водой тачки, на которой недавно лежала мать. Я сердито толкаю тачку ногой так, чтобы вода выплеснулась на землю вокруг сапог Оббе. Рядом с тачкой – ржавый багги Маттиса. Красное сиденье потускнело, сзади – большая трещина. После его смерти никто больше на нем не ездил. Оббе смеется.
– Ты всегда такая добрая, да?
– Просто не хочу, чтобы ты ругался. Тебе нужно, чтобы родители умерли или вроде того.
– Они уже мертвы. – Оббе режет пальцем по горлу. – И ты тоже скоро умрешь.
– Ты все выдумываешь, – говорю я.
– Если только ты не принесешь жертву.
– Почему?
– Когда придет время, я покажу.
– Но когда придет время?
– Это как с помидорами «бычье сердце». Если они висят на ветке слишком долго, то появляются трещины, потом они лопаются и плесневеют. Это и есть подходящее время, – говорит Оббе, уходя от меня со свеклой под мышкой. Она оставляет на его пижаме грязные пятна.
Одну за другой отец складывает серебряных коров в пакет для мусора и стягивает желтые петли по бокам – отверстие напоминает задний проход коровы, со сфинктером, который теперь сжимается плотнее. Он стоит с пакетом в руке. Я смотрю на него из-за учебника по природоведению, на его вымытые волосы, гладко расчесанные на пробор: зубчики гребня прочертили бороздки, словно пашню, к его губе с ямочкой, как у пепельницы, приклеился бычок от сигареты. Из-за бокового пробора отец становится немного похож на Гитлера, но я этого не говорю. Он может подумать, что я тоже его ненавижу, и тогда его походка станет еще более калечной, он начнет еще больше клониться к земле. К двойной могиле Маттиса, где есть место для еще одного члена семьи – «кто первым пришел, того первым обслужат», – сказала мать однажды. Надеюсь, что у них с отцом не будет такого соревнования.
И в день его смерти, и в день его рождения мы идем на кладбище рядом с реформатской церковью, где смерть пахнет хвойными деревьями. Когда мы приходим на могилу, мать отмывает фото Маттиса на надгробном камне при помощи слюны и тряпки, как будто стирает воображаемые остатки молока с его рта. Отец зажигает лампаду, поливает растения и цветы вокруг могилы из лейки. Гравий под нашими ногами хрустит, когда мы меняем положение. Я всегда двигаюсь как можно меньше, чтобы случайно не наткнуться на мать. Мы не разговариваем. Я смотрю на соседние с Маттисом могилы. Там лежит девочка, которая упала с лодки летом и застряла в гребных винтах, женщина с огромным надгробием в виде бабочки на могиле, потому что она хотела летать, но не имела крыльев, и мужчина, которого нашли только тогда, когда он начал вонять. Но однажды, как сказано в Библии, все гробницы будут открыты, однажды все вернутся. Меня всегда страшила эта мысль: я представляла, как все эти тела выходят из-под земли и путешествуют по деревне, словно процессия биологических моделей, с клацающими зубами и пустыми глазницами. Они будут стучаться в двери и утверждать, что знают тебя, что они твоя семья. Я помню слова из послания к Коринфянам, которые бабушка однажды прочитала, когда я боялась, что мы не узнаем Маттиса: «Безрассудный! то, что ты сеешь, не оживет, если не умрет. И когда ты сеешь, то сеешь не тело будущее, а голое зерно, какое случится, пшеничное или другое какое; но Бог дает ему тело, как хочет, и каждому семени свое тело. Так и при воскресении мертвых: сеется в тлении, восстает в нетлении; сеется в уничижении, восстает в славе; сеется в немощи, восстает в силе; сеется тело душевное, восстает тело духовное». Вот только я не могла понять, почему нам пришлось положить Маттиса, словно семя, в землю, когда над землей он мог бы расцвести во что-то прекрасное. Мы никогда не знаем, когда приходит пора уходить, пока отец не оборачивается. Проходя мимо веток, я всегда провожу рукой по хвое, как будто приношу смерти мои искренние соболезнования, из уважения, из страха.
