Отец закрепил пробор воском. Не хочу, чтобы евреи увидели его сквозь щели половиц: мы бы только зря их напугали. Иногда я сомневаюсь, живут ли они в погребе до сих пор. Там очень тихо, и сейчас, когда приближается зима, там становится холодно, так что со временем их тела замерзнут, как бутылки сиропа с черной смородиной. Я бы спрятала их в сарае, там теплее. В учебнике по природоведению я читала про муравьев и их выносливость: ради матери я надеюсь, что евреи все еще в погребе, потому что, если забрать у королевы муравьев ее подданных, она очень скоро умрет от одиночества – как я читала. И наоборот, подданные тоже умрут, если королевы не станет. Без нее отец, который сейчас крепко завязывает узел на пакете для мусора, тоже недолго проживет. Однажды он выиграл серебряный приз за коров Бауде и Вейнчье, давших сто тысяч литров молока. Это были его любимые коровы голландской породы, про них даже писали в «Журнале Реформатора» и еще напечатали картинки. В то воскресенье после церковной службы нам досталось несколько слабых рукопожатий и бесплатный кусок домашнего торта в Хукстейне, когда все обсуждали проповедь. Мне казалось, что сидящий среди людей нашей общины отец испускал свет, словно сияющие звезды на моем потолке. Он говорил, широко размахивая руками, и широко улыбался – с такой же улыбкой он продавал теленка торговцу скотом. Я смотрела на него и думала: это не отец, это какой-то незнакомец, с которым мы отправимся жить под одной крышей, но он теряет свой свет, когда все вокруг начинает сиять вновь. Поэтому нам приходится оставаться в темноте – чтобы отец выделялся. Но я все равно была под впечатлением от него и того, как он рассказывал людям об успехах Бауде и Вейнчье. Иногда нужно продавать себя, каждый раз немного повышая ставку, чтобы она оставалась приемлемой, но цена потихоньку становилась все выше и выше. Каждый день мы должны продавать себя и то, что мы умеем делать. Отец в этом хорош. Однажды он заключит сделку на меня и Ханну – хотя мы бы предпочли взять это под свой контроль. Пока я слушала отца в то воскресенье, я соскребала жирные темные краешки с ломтика торта в ладонь и складывала их в карман куртки. Дома я решила встать на край дивана и предложить матери эти кусочки – как скворец, который кормит птенцов червяками. На мгновение я задумалась о том, чтобы положить их на могилу Маттиса – он любил торты. Особенно со взбитыми сливками, посыпкой и более влажной сердцевиной. Однако я подумала, что на них приползут червяки и жуки.
В окно я вижу, как отец кладет мусор в черный контейнер. Когда он возвращается, то садится в кресло для курения у окна. Половина лица затуманивается от дыма сигареты. Не глядя на меня, он говорит: «Нам стоило повесить на дереве не теленка, а фермера в знак протеста. Это наверняка произвело бы большее впечатление на этих грязных язычников, на эти трусливые песочные пирожные». Отец часто обзывает людей песочными пирожными. Со стороны они выглядят твердыми, но во рту сразу разваливаются. Я сразу представляю отца, который свисает с ветки с языком, высунутым изо рта. Теперь он, наверное, примется угрожать, что уйдет навсегда. Но он спрашивает, помню ли я историю про человека, который однажды сел на велосипед и уехал на край света. По дороге он понял, что у него сломаны тормоза, но это неплохо, потому что ему незачем и не для кого было останавливаться. Этот добрый человек съехал с края света и принялся кувыркаться и кувыркаться, как он кувыркался всю жизнь, но теперь это будет длиться бесконечно. Вот так будет ощущаться смерть: бесконечное падение, без возможности вернуться, без пластырей. Я задерживаю дыхание. Эта история меня пугает. Однажды мы с Ханной сложили перевернутые пивные крышки вокруг спиц отцовского велосипеда, чтобы он не мог уехать вслед за тем человеком. Только потом я поняла, что этот человек – отец. Это отец вечно кувыркается.
– Ты уже какала? – внезапно спрашивает он.
Я сразу чувствую, как напрягается тело. На мгновение я надеюсь, что отец полностью исчезнет в дыме на несколько минут. То, что из меня выходило, было жидким, как шоколадное молоко, и не стоило упоминания. Это даже не понос, скорее коричневая моча. Отец говорит про настоящие какашки, нужно делать все возможное, чтобы их добыть.
– И что за бред ты читаешь? Лучше читай Библию, – продолжает он.
Я пораженно закрываю книгу. Муравей может поднять вес до пяти тысяч раз больше его самого. По сравнению с ними люди такие слабые, они почти не могут нести даже свой собственный вес, не говоря уже о весе их горя. Я подтягиваю колени, чтобы защититься. Отец стряхивает пепел с сигареты в кофейную кружку. Он знает, что мать это ненавидит. Она говорит, кофе на вкус становится как мокрые сигареты – а они причина смертности номер один.
– Если ты сейчас же не покакаешь, у тебя в животе сделают дырку, а твои какашки будут выходить в мешок. Ты этого хочешь?
