Отец встает с курительного кресла, чтобы разжечь огонь. Он накапливает свои заботы, как растопку, что лежит рядом с печкой: щепки легко вспыхивают в наших лихорадочных умах. Мы все жаждем отцовских забот, хотя они сгорают быстро и не дают жара.
Я качаю головой. Хочу рассказать отцу про Оббе и его палец, что все будет хорошо. Хотя и расстраивать его я не хочу, ведь нельзя никогда оставлять людей без дела – они от этого ржавеют.
– Ты сдерживаешь их специально, не так ли?
Я снова качаю головой. Отец стоит передо мной. В его руках растопка. Его глаза темны, зрачок словно проглотил синюю радужку.
– Даже собаки срут, – говорит он, – покажи мне свой живот.
Я осторожно ставлю ноги на землю, и он хватает края моего пальто. Я вдруг вспоминаю про канцелярскую кнопку. Если отец ее увидит, то грубо вырвет, как бирку из уха мертвой коровы. Тогда родители точно никогда не поедут в отпуск, потому что единственный курорт, на который я хочу отправиться, – это я сама, там не хватит места для пятерых, только для одного.
– Добрые люди, – вдруг слышим мы за спиной. Отец оставляет мое пальто в покое. Его взгляд сразу меняется; на побережье небо быстро проясняется, как сказала бы ведущая Диверчье из программы «
– Это животное здорово спереди, но больно сзади.
Ветеринар переводит взгляд с отца на меня. Эту фразу он использует для коров, теперь она предназначена для меня. Ветеринар кивает, одну за другой расстегивает пуговицы на зеленом плаще. Отец начинает вздыхать.
– У нее проблемы с задницей.
На мгновение я думаю обо всех кусках мыла, что спрятала в тумбочке. Их восемь. Ими я могу вспенить целый океан. Все рыбы, моржи, акулы и морские коньки будут вымыты дочиста. Я бы протянула бельевую веревку и развесила их на прищепках матери.
– Оливковое масло и разнообразная диета, – говорит ветеринар. Он сморкается и вытирается рукавом.
Я вцепляюсь в книгу о природе, которую по-прежнему держу в руках, еще крепче. Забыла заложить уголок на странице, на которой остановилась. Вот бы кто-то сделал так со мной: тогда я бы знала, где я и откуда мне продолжать свою историю. Находится ли это место здесь, или же оно на той стороне: Земля Обетованная.
Отец вдруг разворачивается и идет на кухню. Я слышу, как он роется в шкафу со специями, а затем возвращается со старой бутылкой оливкового масла с желтоватыми корочками на горлышке. Мы никогда не добавляем оливковое масло в еду. Только отец порой использует его, чтобы смазать дверные петли.
– Открой рот, – говорит он.
Я смотрю на ветеринара. Он не оглядывается, смотрит на свадебное фото отца и матери на стене. Это единственная фотография, на которой они смотрят друг на друга, – на ней видно, что они были влюблены. У матери на губах сомневающаяся легкая улыбка, а отец неловко стоит на одном колене в траве, его деформированная ступня искусно скрыта. Их тела такие гладкие, как будто для фото их тоже натерли оливковым маслом. Отец одет в коричневый костюм, а мама – в молочно-белое платье. Чем дольше я смотрю на фото, тем более неуверенными становятся их улыбки, как будто они уже знают, чего ожидать в будущем. На пастбище вокруг них стоят коровы, словно подружки невесты.
Прежде чем я успеваю осознать, отец зажимает мне нос, засовывает бутылку в губы и заливает мне внутрь масло. Я начинаю захлебываться. Отец меня отпускает.
– Ну этого должно быть достаточно.
Я пытаюсь проглотить противное масло, много кашляю и несколько раз вытираю о колено рот – он как жирная форма для выпечки. Я кладу руки на живот.
Отец делает знак выйти на улицу, ветеринар следует за его пальцем. Я не слышу, о чем они говорят. Надеюсь, что однажды Бог поднимет ферму, как кран поднимает мертвых коров. Моя рука сжимается вокруг живота. Я одновременно хочу и отпустить, и удержать свою какашку. Может, Оббе нужно засунуть в меня что-то побольше? Или мне сделать глоток сычужного фермента матери, от которого в сыре появляются дырки? Тогда во мне тоже появятся дырки и все наконец выйдет наружу. Я бы аккуратно взяла несколько кусочков туалетной бумаги, сложила бы их пополам по правилу:
