Часто потом вспоминал Даута этого капитана. Особенно, когда боролся за чью-нибудь жизнь. На блок-посту минометный обстрел, одному бойцу посекло ноги и пах, в кашу, кровь лезет зараза, жгут не наложить, боец смотрит, глаза детские — не довезти до мед. пункта, не успеть, встает смерть над бойцом — Даута злился на смерть, вспоминал капитана и думал: «И этому умирать нужно?!» — и стискивал зубы, — «Нет, подожди…»; брал две жерди — одну под спину, другую на живот — стягивал, прижимал аорту к позвоночнику через живот: нигде такому не учат. Даута вспоминал капитана — капитан не хотел, он через силу говорил, что смерть нужна — говорил, а сам не верил. Потому что не нужна она никому. Смерть эта. И Даута с ней боролся, как мог.
Но вот, чем дальше спасал жизни Владимир, тем больше понимал, что медицина вообще проблему бессмертия не решает. Для нее старость — это не болезнь. Медицина только «случайную поломку» устранить может, а «гарантийный срок эксплуатации» организма она не увеличивает. От этого становилось совсем тошно — зря с медициной связался. «Да и кому это бессмертие нужно?! Глупая затея» — думал Даута, и крылья за спиной горько звякали, как гири.
Что удивительно — и умирать не хотят люди, и жизнь не ценят. Беспечно живут. Беспечно до тупости. Технику безопасности нарушают. Правила дорожного движения им как будто спиртом написаны — быстро испаряются. Обычно, правда, ничем плохим это не заканчивается.
Как-то случай был. Уже перед отправкой домой, взял Даута двух бойцов, пошли порыбачить — гранатами рыбу глушить. Это почти в тылу. Но всё равно, перед рыбалкой надо место обойти, проверить — чужие-то нахаживают. Шли тихонько, слушали. Вышли к поляне, а там БТР стоит. Мирно так стоит. На броне солдатик лежит, спит на солнышке. Автоматик рядом на броне греется. С другого борта офицер в карту смотрит, карандашиком и линеечкой чертит, компас крутит. Остальных не видно. Свои. Но такое разгильдяйство надо наказывать — не на даче.
Даутин боец подполз тихонько и прибрал автомат с брони. Тут и Даута со вторым вышли, на прицел взяли этих зайчиков. Зайчики-то по форме одеты, а Даутовские в свитерах и бородами заросшие — не понять, чьи. «На колени! Руки за голову! Документы!» Выгнали экипаж на свет. Грустные все, ноги ватные. Неприятно это, когда тебя бородачи на мушке держат. Строго всё проверили, автомат отдали и пальцем погрозили на прощание.
Вечером пришли в расположение — вот он, знакомый БТР. Командир в палатку зовет с проверяющим знакомиться.
— А это наш фельдшер.
Проверяющий, тот самый, которого этот фельдшер пару часов назад допрашивал, как услышал про фельдшера, так сквасился. Он же из полковой разведки. И какой-то фельдшер потрогал его за боевое вымя! Даута каменным взглядом просигналил: «Обидно?! Радуйся, что это свои тебе встретились». Разговора не вышло. Про такое не очень разговаривают.
Это потом только Даута подумал, что сам рисковал, дурак, и бойцов еще потянул. Могли пострелять. Разведка, всё-таки. Зарекся на будущее от игрушек таких. Повзрослел Владимир, стал Владимиром Николаевичем.
Вскоре кончилась Даутина война. Поехал он домой. В город прибыли, отметились в части и пошли с товарищем по домам. Идут по парку, по нормальному городскому парку в нормальном мирном городе. Прохожих только нет никого. Пасмурно. Осенний воздух холодит. И вдруг товарищ тихо командует:
— Люди в лесу.
Рефлекс отработан: упасть, откатиться, автомат с предохранителя. А автомата-то и нету. Как — нету?! Паника. Потом только доходит, что это городской парк. Встали, стряхнули сухие листья, посмеялись нервно.
Поначалу без оружия в мирной жизни чувствуешь себя голым или как будто часть тела отняли. В спину дует. Кто ты без инструмента?! Кусочек мяса всего лишь, креветка беспомощная — любой сожрет.
Война отпускала не сразу. На войне свои привычки, быстро от них не избавишься. Там всё резко, рассуждать вредно. А гражданские двигаются медленно, неэкономно, бестолково, в облаках витают — это раздражало: «Чего ты такой вялый! Под ноги смотри! Шевелись быстрее! Тебя уже сто раз убили бы, недотепа! Что на проходе встал?! Мешаешь же другим, балда».
Владимир Николаевич вселился на первое время обратно к родителям и пошел искать работу. Военным фельдшером он больше не хотел. А кем хотел — уже не знал. «Бессмертие» больно мучило и не отпускало — как к нему подобраться, да и надо ли оно кому? Крылья за спиной висели мокрой тряпкой.
Устроился работать в бригаду скорой помощи. Никуда больше не брали. Адова работа. Жилье не дают и зарплата грустная. Придется пожить у родителей подольше.
