Даута начал пить водку. Сядет с бутылкой в комнате, в бывшей своей детской, и пьет. Выпьет стакан, откинется на спинку. Смотрит. Вот стол, где он уроки делал. Пустой пыльный аквариум, в нем бессмертные гидры когда-то сдохли. Книжки по медицине на полках. Макет черепа. Потолок — «старый знакомый». Смотрит Даута на свое детство удалое и в горле сухо становится. Зачем жить? Чтоб вот так до старости на скорой работать? Всплывают слова деда, что смысл жизни человеку дает культура. «Да ну ее к черту, культуру эту. Допить бутылку и спать. Завтра на смену».
Как-то раз, когда Даута по обыкновению накачивался, к нему постучала мать. Зашла, села рядом.
— Что, мам?
— Вов, сходил бы ты в церковь.
— В церковь?!
Владимир Николаевич и сам уже подумывал, что куда-то сходить надо. Но что ему в церкви делать? Он в бога не верит. Был у них на блок-посту священник. Каждое утро вместо зарядки садился за крупнокалиберный пулемет «Утёс» и начинал борзо по горам поливать в адрес недруга, с удалыми криками: «С добрым утром, соседи!» Странный… попы вроде добрые должны быть, уравновешенные, кроткие. Только так сталкивался раньше Даута с православием.
— Сам себя ведь разрушаешь, — сказала мать. — А там люди. Может легче станет.
Церковь стояла неподалеку. Минут десять пешком. Колокольный звон утром и вечером доносился регулярно, но Владимир Николаевич тут раньше никогда не бывал, даже пацаном. На самом краю города, где парк переходил в лес, огорожен заборчиком кусок леса. Все постройки из бревен — под старину и экологию, а может, так дешевле просто.
Перед тем, как войти в храм, Владимир Николаевич немножко погулял по тропинкам. Солнышко уже не греет. Зима скоро, снег вот-вот выпадет. Тропинка песочком посыпана, шуршит под ногами. Птички чирикают. Зашел поглубже. «Они тут еще и живут, кажется», — один дом напоминает казарму. Туалет на улице. Сараи. Всё ухожено, подметено, людей не видно. «Ну пусть живут, не будем мешать», — подумал Даута и пошел обратно к храму.
В храме была, наверное, пересменка, никто на сцене не стоял и не бубнил… или как у них это тут делается? служба, которая? Бабушки в платочках поджигают по углам свечки и ставят в подсвечники. Тихо шепчутся. Женщина стоит, плачет. Даута тоже встал у стенки. Постоял. Закрыл глаза. Попробовал почувствовать что-нибудь. Ну какой-нибудь поток тепла там, или струю благодати… облегчение какое-нибудь… — нет: никакого потока, никакого облегчения. Чего он сюда пришел?! На что надеялся? Даута пошел к выходу. Дорогу ему перегородила сморщенная, но очень шустрая старушка.
— Постой-ка, — сказала старушка, уперев тонкую ручку ему в грудь и протягивая книжонку. — На вот. Почитай и приходи опять.
Даута взял брошюрку. Простая, бумажная. Называется «В помощь кающимся». Крестик нарисован.
— Это что? Агитация или пропаганда?
— К исповеди тебе надо готовиться. Вот почитаешь и приходи, — ответила бойкая старушка.
— А может мне не надо?
— Ты со стороны на себя посмотри. Черный весь. Тебе надо.
Даута вышел из храма на свет слегка в смятении. «Никакой я не черный», — думал он, складывая книжку пополам и засовывая во внутренний карман, — «Нет. Бабушка просто запугивает. Обычный психологический прием». Даута принялся размышлять на тему психологических приемов и тех людей, которые эти приемы используют. Из раздумий его выудил голос.
— Молодой человек!
Даута осмотрелся. Он оказался опять около казармы в лесу, хотя идти собирался домой, когда выходил из храма. К Дауте приближается невысокий, коренастый человек с пышной седой бородой, похожий на гнома.
— Молодой человек, можно Вас попросить о помощи?
— В чем?
— Ящик надо перенести в машину, — сказал мужчина и показал на казарму. — Одному мне тяжеловато.
Даута согласился. Пошли в казарму. Так просто, из вежливости, Даута спросил:
— Вы, значит, из местных?
— Из местных, — охотно ответил мужчина и зачем-то показал правую кисть, указательный палец оказался протезом из светлой пластмассы. — Дьякон я. — И в ответ задал вопрос, скорее утвердительно, — А Вы, стало быть, недавно оттуда.
— Откуда оттуда?
— С войны.
— Сильно заметно? — спросил Даута.
— Конечно.
Внутри казармы оказался светлый коридор с дверями. Пахло какими-то ароматическими маслами. У стены, сразу у входа, дожидался деревянный ящик с ручками.
— Далеко машина?
— Да нет, недалеко. За кельями, — ответил кряжистый дьяк. — Ну что, взяли?
Ящик оказался тежеленный. Даже для двоих. Пыхтя, вынесли на улицу и, вытянув, каждый, в сторону свободную руку, натужно отклонив тело от ящика, быстро, почти бегом побежали вдоль стены. Дальше оказались распахнутые воротца, за которыми скромно стояла старая белая Нива.
— Что это такое тяжелое? — спросил Даута, переводя дух, когда ящик поставили на землю. — Золото Церкви?
— Книги, — ответил дьяк, открывая багажник.
Они ухватили ящик и поставили в машину.
— Понятно. Раздаточный материал. «В помощь кающимся», наверное.
— Нет, это библиотека, — ответил дьяк. — Вы не очень торопитесь?
— В каком смысле?
— Да мне его еще выгружать надо. За час управились бы. Поедемте?
Даута набрал воздуха.
