– Они… они слишком близко друг к другу.
– Браво, Харри!
Он открыл глаза. Разрозненные фрагменты увиденной им картины как будто продолжали вспыхивать и медленно проплывать мимо.
– Браво? – пробормотал он. – Что ты имеешь в виду?
– Ты сумел подобрать верные слова для того, что мы все это время видели. Именно так, Харри, верно, они слишком близко друг к другу.
– Ну да, я сам знаю, что так сказал. Но только по отношению к чему – «слишком»?
– По отношению к тому, как близко могут стоять два человека, которые никогда прежде друг друга не встречали.
– Ну и?..
– Ты когда-нибудь слышал об Эдварде Холле?
– Не слишком много.
– Он антрополог, который первым указал на зависимость между расстоянием друг от друга поддерживающих беседу людей и их отношениями между собой. Каждый случай достаточно конкретен.
– Давай-ка еще раз.
– Социальная дистанция между незнакомыми людьми составляет от одного до трех с половиной метров. Это то расстояние, которое обычно соблюдают, разумеется, если ситуация это позволяет. Достаточно посмотреть на очередь на остановке транспорта или же в туалет. В Токио же, например, люди чувствуют себя комфортно и на более тесном расстоянии, однако вариации между различными культурами, как правило, незначительны.
– Но не мог же он говорить ей что-то шепотом с расстояния более чем в метр.
– Нет, однако вполне мог делать это на так называемой личной дистанции, которая составляет от метра до сорока пяти сантиметров. Ее соблюдают в общении с друзьями и приятелями. Но как видишь, Забойщик и Стине Гретте нарушают и эту границу. Я измерила расстояние – всего лишь двадцать сантиметров. Это означает, что они находятся в пределах интимной дистанции. При этом люди оказываются настолько близки друг к другу, что даже не могут держать в постоянном фокусе все лицо собеседника. Кроме того, они обязательно чувствуют его запах и даже ощущают тепло тела. Эта дистанция обычно зарезервирована за теми, кого любишь, а также за членами семьи.
– Хм, – скептически хмыкнул Харри. – Я, конечно, в восторге от широты твоих познаний, но не забывай, что эти двое находятся сейчас в особенно драматической ситуации.
– Как раз это-то и хорошо! – Беата была в таком восторге, что казалось, не держись она за подлокотники кресла, так бы и взлетела. – Без особой на то нужды люди никогда не нарушают те границы, о которых говорит Эдвард Холл. А Стине Гретте и Забойщику это как раз и не нужно!
Харри потер подбородок:
– О’кей, продолжи-ка мысль.
– Я думаю, Забойщик знал Стине Гретте, – сказала Беата. – Причем хорошо.
– Ладно, ладно. – Прикрыв лицо руками, Харри заговорил сквозь пальцы: – Итак, Стине была знакома с профессиональным банковским грабителем, который осуществляет прекрасно спланированный налет, после чего убивает ее. Ты ведь понимаешь, к чему нас приводит подобное заключение, не так ли?
Беата кивнула:
– Я сейчас же проверю, что мы можем отыскать на Стине Гретте.
– Прекрасно. А после этого мы потолкуем с тем, кто был с ней на чрезвычайно интимной дистанции.
– Неприятное место, – сказала Беата. – У меня прямо мурашки по коже.
– Когда-то здесь у них был один известный пациент – Арнольд Юклерёд, – откликнулся Харри. – Он говорил, что здесь помещается мозг больного чудовища – психиатрии. Так, значит, тебе ничего не удалось накопать на Стине Гретте?
– Нет. Безупречное поведение. По банковским счетам непохоже, чтобы у нее были денежные проблемы. Кредитными карточками пользовалась не часто – что в магазинах одежды, что в ресторанах. Никаких выигрышей на скачках или других признаков пристрастия к азартным играм. Самое экстравагантное из того, что мне удалось установить, – поездка прошлым летом в Сан-Паулу.
– А с мужем что?
– Да все то же. Солидный, здравомыслящий человек.
Пройдя за ворота психиатрической лечебницы Гэуста, они оказались на площадке, окруженной массивными зданиями из красного кирпича.
– Напоминает тюрьму, – сказала Беата.
– Генрих Ширмер, немецкий архитектор девятнадцатого века. Тот самый, что проектировал тюрьму Бутсен, – пояснил Харри.
Вышедший им навстречу санитар отвел их в регистратуру. У него были неестественно черные – вероятно, крашеные – волосы, да и выглядел он не санитаром, а скорее музыкантом джазового ансамбля или художником-дизайнером. Что вполне соответствовало действительности.
– По большей части Гретте сидит, уставившись в окно, – рассказывал он, пока они шли по длинному коридору, ведущему к отделению Г-3.
– Он в состоянии разговаривать? – поинтересовался Харри.
– Да, вполне…
За свою вороную прическу, придававшую ему небрежный вид, санитару пришлось выложить целых шесть сотен. Откинув одну из падавших на лоб прядей, он с прищуром посмотрел на Харри сквозь стекла массивных очков в роговой оправе, на взгляд Холе придававших ему вид настоящего «ботаника». Хотя в сочетании с прической они призваны были производить прямо противоположное впечатление на людей понимающих.
– Коллега имеет в виду, достаточно ли Гретте здоров, чтобы с ним можно было говорить о жене, – вмешалась Беата.
