Византия XIX-го века. В этом мире не появился паровой двигатель — здесь он не востребован, ведь есть энергия чар, которая питает все, созданное человеческими руками — от винтовок до часов, от компьютеров до домашних роботов. А раз есть чары, чародеи и зачарованные предметы, должны быть и те, кто решает проблемы, с ними связанные. Потому что если проблему вовремя не решить — может случиться что-нибудь очень, очень нехорошее. Повесть связана со «Слугой» общими персонажами и самим миром.
Обеды здесь сервировали умело, быстро. Стюард, затянутый в блестящий черный, отливающий зеленой искрой, жилет, бесшумно передвигался между откидными столиками и в руках его порхали, как рвущиеся из рукавов фокусника голуби, бутылки, салфетки, столовые приборы и целые подносы. От тарелок шел призрачный пар, запотевшие бутылки возвышались над столами причудливыми ледяными скульптурами, остро пахло соусами и вином.
— Да, — глубокомысленно заметил Кир, ковыряясь в зубах зубочисткой, — Здесь умеют кормить.
Заказанных им куропаток с рисом и бифштекс еще не подали, поэтому он ограничился тем, что тягал у нас Марком из тарелок, когда мы отворачивались, самые вкусные куски. Он выглядел оживленным, полным энергии, точно каждый глоток средиземноморского воздуха наполнял его силой. Впрочем, изобилие еды тоже почти всегда положительно сказывалось на его характере, так что я не спешила относить его хорошее расположение на счет благотворного климата Киликии.
— Обед включен в стоимость билета, — немного рассеянно заметил Марк, ковыряясь вилкой в гуляше с луком, — И если бы ты знал, сколько стоит билет в вагоне «А»-класса, думаю…
На нем был новый европейский дорожный костюм в мелкую клетку. Привыкший к тунике Марк постоянно ерзал в нем, оттягивал пальцем жесткий воротник и, судя по всему, чувствовал себя как в клетке.
— Пока ты думаешь, я планирую здорово подсократить разницу в цене, — подмигнул Кир, — Таис, передай тцатцики! — я молча передала ему соус и Кир, не утрудив себя благодарностями, набросился на соленые крендельки, целое блюдо которых подали вместо хлеба. Он макал крендельки в тцатцики и глотал их, практически не жуя. Глядя на его тощий живот, я готова была поспорить, что там и двум кренделькам-то тесно станет, но когда счет перевалил за второй десяток, лишний раз убедилась в правоте господина Христофора Ласкариса, который советовал мне никогда не биться об заклад во всем, что касается Кирова желудка, — Не понимаю, отчего здесь так любят европейскую кухню. Представить только, во всей этой коробке не нашлось даже обычной мусаки!
— От того, что ты опустошишь кухню, мы ничего не выиграем, — пожал плечами Марк, — Ведь мы не тратились и на билеты.
— Выиграем или нет, но я хотя бы набью живот. А на полный желудок переносить вас обоих все-таки легче. Кроме того, уверен, что хитрый старик дал нам командировочных не больше десятка солидов. И в Тарсусе вы скорее накупите на них всякого мусора и сувениров, чем раскошелитесь на приличный ресторан. Я прав?
Он был прав. В моем кошельке звенели восемь солидов — все, что выделил Ласкарис на наши расходы. Но посвящать Кира в тонкости финансовых вопросов в мои планы не входило. Равно как и устраивать ему экскурсии по ресторанам, харчевням и трактирам.
Гранд-трактус шел тихо, мягко, точно плыл над землей, лишь время от времени под ногами что-то коротко позвякивало и шипело. Это было похоже на передвижении в чреве огромной механической змеи — длинной и тяжелой. Здесь не было жестких сидений, таких как в обычном городском трактусе, вместо них вдоль стен тянулись два ряда низеньких кожаных диванчиков. Кроме нас троих пассажиров было немного — едва ли человек десять.
Диванчики были обращены друг к другу попарно, между каждыми двумя помещался откидной столик и дорожная тумбочка — очень экономно и, как ни странно, уютно. Занавеси зеленого бархата, раздвинутые в стороны услужливым стюардом, открывали огромное окно, за которым, перетекая друг в друга, тянулись холмы, похожие на исполинские животы, заросшие жухлым густым волосом. То здесь, то там показывались озера, небольшие и затянутые ряской. Показывались — и тут же скрывались, срезанные рамой оконного стекла. За этим стеклом тянулся мир, незнакомый, привольный, наполненный какой-то своей, непривычной мне, жизнью, незнакомыми мне запахами. Я бы с удовольствием открыла окно, но окна гранд-трактуса не умели открываться, да и затея эта была в любом случае безрассудная — хоть здесь и не выпадал снег зимой, все же внутри чрева механической повозки было куда теплее, чем снаружи. Пока Кир с Марком шутя ссорились из-за еды, я глядела в окно. В плавном движении холмов было что-то завораживающее. С каждым метром, пролегающим между гранд-трактусом и Трапезундом, что-то незримо менялось, перетекало в другую, плохо отличимую простым человеческим глазом, форму.
Впереди было еще пять или шесть часов пути. Можно было закончить обед, выпить бокал хорошего вина и почитать что-нибудь из того, что было прихвачено в путь, но отчего-то я не ощущала в себе никакого желания отрываться от окна. Точно загадочная дорожная хандра, подхваченная ненароком, как простуда, уже слишком сильно утвердилась во мне, свила гнездо где-то в районе сердца и теперь там что-то тихонько екало каждый раз, когда пол гранд-трактуса вздрагивал на неровностях дороги.
