— Как это что? — захихикала она, потираясь о его пах. — Ты же не маленький мальчик, разве не знаешь, что двое могут делать ночью?
— Спать, — процедил он, грубо высвобождаясь из объятий. — Особенно если одна из них напилась и ведет себя, как шлюха, — увидев, как расширились её глаза, он испытал мстительное удовлетворение и продолжил, окончательно расставляя все точки над «и»: — Даже если бы ты была единственной самкой на земле, dh’oine, я и то предпочел бы ублажить себя сам. От тебя так воняет, что меня едва не вырвало.
— Эйлер… — пролепетала Лина, глядя на него полными слез глазами, — что ты такое говоришь? Твой брат…
— Я — не мой брат. И не смей больше подходить ко мне.
— Но я люблю тебя, — прошептала она, словно не слыша его слов и не видя перекошенного ненавистью лица.
— Ты глухая? — издевательски поинтересовался Эйлер. — Я лучше поцелую жабу, чем тебя! — выкрикнув это девушке в лицо, он развернулся и пошагал к дому, слыша за спиной истеричные рыдания и продолжая мстительно улыбаться.
Больше Лина никогда не приходила к ним в дом, а потом по городу прокатился слух, что она пыталась отравиться, да не вышло — ведьма что-то с зельем напортачила.
— Даже подохнуть не смогла, — пробормотал он тогда, — одно слово — dh’oine.
— Что ты сказал? — переспросила мать.
— Жаль, говорю, — отвернувшись, ответил Эйлер.
— Слушай, а ты в тот вечер ничего с ней… — начала мать, подходя ближе и беря его за подбородок.
— Ты о чем? — совершенно натурально изумился Эйлер.
— Я не слепая, видела, что нравишься ты Лине, танец ваш видела, и что ушли вы вместе. А после вечера того она ни разу к нам не пришла, как по-твоему, что я должна подумать?
— Что я обесчестил несчастную девушку и послал а d’yaebl aep arse?
— Эйлер! — повысила голос мать, а по её щекам пополз румянец.
— А разве нет? — он не отводил глаз от материнских — таких же светло-серых. — Клянусь, что не трогал её. Мама, разве ты забыла, что она dh’oine?
— Вино меняет многое, — сухо произнесла мать, — а выпили вы достаточно.
— Она выпила, а мне нужно в сто раз больше, чтобы лечь в постель с… — Эйлер осекся под предостерегающе-холодным взглядом, понял, что перегнул и тут же схватил материнскую руку, осыпал горячими поцелуями: — Squaess me. Но я действительно не коснулся Лины и пальцем. Не веришь? Спроси у нее сама.
Ходила мать к Лине или нет, Эйлер не знал, но с ним она больше о девушке не разговаривала никогда, а потом та и вовсе исчезла из города. Одни говорили, что ушла в Храм Мелитэле и дала обет безбрачия, другие — что отправилась в вызимский бордель. Что из этого было правдой, Эйлера не интересовало, он просто облегченно вздохнул, услышав эту новость. О том, что был груб и резок, он не жалел ни тогда, ни сейчас. Человеческая самка получила то, что заслужила. Он поступил совершенно правильно, потому что нет ничего хуже и отвратнее ненужной любви.
Такой же, в которой Эйлер сам сознался Яевинну. D`yeabl! А ведь именно так это все и выглядит! Он нужен командиру только как воин, а в остальном… Впрочем, он всегда может сказать, что не помнит никаких признаний или что в тот момент видел перед собой не командира, а… мать! Отличное оправдание, лучше и придумать нельзя. Только почему так не хочется пускать его в ход?..
Комментарий к Глава 6
Squaess me - извини меня
а d’yaebl aep arse - к черту в жопу
========== Глава 7 ==========
Эйлер вернулся в лагерь через две недели после ограбления банка. К этому времени его раны полностью затянулись, хоть при резких движениях еще давали о себе знать, особенно бедро, а на теле появились первые шрамы. Трисс настоятельно рекомендовала воздержаться от плясок с оружием в ближайший месяц, да и вообще не хотела отпускать так рано.
Однако эльф настоял, не собираясь злоупотреблять гостеприимством чародейки, здорово рискующей, скрывая у себя раненого бандита — того, кто мог пролить свет на ограбление, или даже выдать местоположение сообщников, исчезнувших в неизвестном направлении. Конечно, добровольно эльф делать бы этого не стал, но у палачей есть масса способов развязать язык.
Если бы Эйлера схватили, не поздоровилось бы и самой Трисс, нарушившей закон, запрещающий оказывать «белкам» какую-либо помощь. На шибеницу чародейка, возможно, и не угодила бы, но из города была бы выслана однозначно, лишена имущества и привилегий, которыми обладала, как королевская советница.
Кроме того, эльф ощущал себя лишним в доме, где жила любовь, ясно читавшаяся во взглядах и прикосновениях, которыми обменивались Трисс и Gwynbleidd. Эльф знал, как нужно бывает влюбленным уединение, как мешает присутствие в доме постороннего, хоть и делающего вид, что ничего не замечает.
Потому и ушел, как только почувствовал, что голова уже не кружится, стоит только встать с постели, руки и ноги не дрожат от слабости, а тело слушается его по-прежнему. Почти по-прежнему. Впрочем, чародейка сказала, что через пару месяцев он вообще забудет о том, что был так тяжело ранен. Эйлер ей верил.
