— Да вы отмечайте, разве я против, — эльф достал из своего заплечного мешка пару бутылок вина, которым его снабдила Трисс — на всякий пожарный. — А мне пить пока что нельзя, чародейка запретила, не то снова плохо будет.
— Вона как? — разочаровано протянул краснолюд. — Разве добрая чарка может мужику повредить?
— Запросто, — снова заступилась за Эйлера эльфка, — после большой кровопотери нежелательно употреблять алкоголь. Так что оставьте его в покое. Раз так горит — берите вино и валите на ту сторону лагеря. Считайте, что это приказ.
— Э, а ты чего это раскомандовалась? — подбоченился Торби, плотно прижимая к себе бутылки. — Когда это тебя командиром над нами поставили? Чет я такого не припомню… — он поскреб в затылке, изображая задумчивость и воспоминания.
— А никогда. Просто не только о себе думать надо. А будешь и дальше выпендриваться, Яевинну всё расскажу, когда он вернется. И я даже подумать боюсь, что он с тобой тогда сделает…
— Гы, в том-то и суть — когда вернется, а это вопрос очччень антиресный! — хохотнул нисколько не испугавшийся угроз краснолюд. — От хорошей манды не шибко-то оторвешься, я знаю, что говорю! А Торувьель…
— Хватит! — громко крикнула эльфка, опуская руки на рукояти своих кинжалов. — Хочешь пить — иди и пей, только захлопни свою вонючую пасть и прекрати ею срать, тут уже и так дышать нечем!
— Так пойди проветрись! — грубо заржал Торби, но посмотрел на перекошенное, побледневшее лицо Эйлера и осекся: — Ладно, что-то и правда понесло меня, это от безделья все, в бой пора, а мы тут дурью маемся. А ты ложись, — он осторожно похлопал эльфа по здоровому бедру, — а то белый стал, как сметана, того и гляди в обморок хлопнешься. Видать и вправду много крови из тебя вытекло, командир говорил — всего кикиморы изодрали.
— Не совсем, — криво усмехнулся Эйлер, — а вы пейте, это хорошее вино, — сказав это, он повернулся, к тому месту, где спал раньше, но эльфка, так яростно его защищавшая, остановила его жестом, указала на покосившийся шалаш, который раньше занимал Яевинн:
— Иди туда, там получше, чем на кочках будет, хотя бы крыша над головой есть.
— А если он вернется? — осведомился Эйлер.
— То обрадуется, что ты снова с нами, — широко улыбнулась она, протянула руку: — Меня Алунэ зовут, а о тебе я уже успела наслушаться.
— Даже так? — изобразил улыбку он.
— Ага, тут только о тебе и говорили! — воскликнула она, шагая вместе с ним к шалашу Яевинна. — Ты же собой командира закрыл, а на такое не каждый способен. Я бы не смогла… наверное. Страшно было?
— Нет, — совершенно честно ответил Эйлер, — вернее, я не думал об этом. Некогда было думать.
— Ну да… — тут же согласилась Алунэ, — все переживали сильно за тебя, а командир…
— Что? — стараясь не показать, насколько это важно, спросил он.
— Ругался очень, говорил, что ты… играешь со смертью, а она этого не прощает, но только… это говорил просто, а на самом деле совсем другое думал!
— С чего взяла?
— Да по глазам его видно было, — пояснила как нечто само собой разумеющееся Алунэ, — а ругался, потому что переживал. Каждый день посылал кого-то в город про тебя узнать, велел нам за тобой ухаживать, когда вернешься.
— Вот как? — усмехнулся Эйлер. — Ладно, спасибо, что проводила и вообще…
— Не за что, — фыркнула эльфка, — ты не злись на Торби, он всегда чепуху мелет.
— Знаю, — Эйлер сел на постель Яевинна, — просто он слова подбирать не умеет, зато говорит правду. Извини, но я действительно устал.
— Отдыхай, — она тепло улыбнулась, — а я пойду послежу, чтобы они там не сильно шумели.
Когда Алунэ наконец-то ушла, Эйлер опустил голову и обхватил её руками, пытаясь так унять боль, ввинчивающуюся в виски, словно раскаленные гвозди. Яевинн и Торувьель. Вот, значит, кому принадлежит сердце командира! Вот о ком говорил он с такой горечью и страстью, кого так боялся потерять. Торувьель, которой Эйлер никогда не видел, но слышал многое: о ее отваге, бесшабашной храбрости и ненависти к dh’oine ходили легенды. Неудивительно, что именно ей отдал свое сердце Яевинн. И, судя по словам Торби, отдал давно, может быть, они вместе уже не один десяток, а то и сотню лет…
Наверное, он сейчас очень счастлив, обнимая и целуя ту, по которой так долго скучал. Только почему от этой новости ему, Эйлеру, хочется выть, словно волку? Почему внутри опять так же пусто и холодно, как было тогда, сразу после погрома? Может потому, что он снова утратил самое важное? То, ради чего жил и был готов умереть.
Впрочем, главное, что Яевинн жив, а все остальное — «глупые бабские сказки», как изволил выразиться Торби. Мужчине не пристало «распускать нюни», не для этого он был рожден на свет. А значит — лечь на подстилку, от которой все еще пахло Яевинном, закрыть глаза и постараться уснуть, не обращая внимания на снова проснувшуюся боль, уже начавшую вгрызаться в… сердце?
