Немного пожить полностью

Мысленно он снова возвращается в школу, почти не слыша, что звучит вокруг, хотя каждое слово должно быть для него бесценным. Опять он на колокольне, опять его будоражат колокола, опять на языке у него горечь. Не повезло ему, что на память пришел Хаусман: горечь поэта заразительна. Жаль, что к нему не обратились, что не привлекли к организации похорон. Жаль, что для него не нашлось местечка впереди. Жаль, что ему не предложили выступить с прощальным словом. Что бы он сказал? Он обдумывает свою речь. В молодости мы с Эфраимом были очень близки. Его обуревал дух приключений. Видели бы вы его готовность сбить любой немецкий самолет, появившийся над Литтл-Стэнмором! При этом ему был присуща огромная нежность. Видели бы вы его с нашей умирающей матерью…

Все это время гроб, на который он избегает смотреть, стоит на ленте транспортера, которая повлечет его в огонь. Полились воспоминания: душа компании. Заполнял любое помещение своим смехом. Оставил отпечаток на множестве жизней. Спас не одну жизнь. Шими, затерявшийся в глубине часовни, запоздало вскидывает голову. Спасенные жизни? Он не ослышался? Женщину душат слезы, она не может закончить рассказ о своем отце и обо всем, что сделал для него Эфраим. Судя по реакции скорбящих, эта история и другие ей подобные хорошо им известны. Их сплачивает согласие. При других обстоятельствах грянули бы аплодисменты. До Шими доносятся слова «сорок лет я был алкоголиком» — это, кажется, может здесь сказать о себе каждый. «Я уже готовился отчаяться, но Эфраим…» Люди смотрят друг на друга и кивают. Таким он был, Эфраим.

«Он спас их всех?» — удивляется про себя Шими.

Священник обращается со словами утешения к неверующим. На этот счет у Шими сомнений нет: неверующих ничто не утешит.

Заводят одну из любимых песен Эфраима. Считая, что музыка должна отвечать духу события, Шими ждет песню Леонарда Коэна «Аллилуйя», но звучит I Heard It Through the Grapevine в исполнении «Криденс». Кем же был его брат?

Потом зачитывают отрывок из прозы южноамериканского романиста — с тем же успехом могли бы зачитать текст с поздравительной открытки. «Имей честность делать то, что хочешь, и смелость быть самим собой». Конец. Я знаю, что сказал бы, если бы мне предоставили слово, думает Шими. Я бы сказал о смелости быть другим. Как Эфраим? Да, как Эфраим. Потому что все здесь описывают не того Эфраима, которого знал Шими.

Бьет молот ужаса: лента с гробом приходит в движение. Звучит музыка — тяжелый, но глумливо жизнеутверждающий ритм. Слезная музыка неукротимости: Another One Bites the Dust.

Неужели все это в шутку?

«Совершенно в духе чувства юмора Эфа», — произносит кто-то. Шими торопится наружу.

Снаружи никто не спешит расходиться. Народу стало еще больше, чем было раньше. Атмосфера единодушия: замечательная, самая уместная служба. Эфраиму понравилось бы. Шими ищет Марка. Поискам мешает мужчина похотливого вида с плохой кожей, с виду шестидесяти с лишним лет. Он представляется.

— Вы знали моего отца, — утверждает он.

Еще один шутник? Или действительно сын Эфраима? Нет, откуда взяться такой злобе? Ее не приходится ждать даже от сына Эфраима, даже если предположить, что таковой существует.

— Не напомните его имя? — просит Шими.

— Перкин Пэджетт.

Шими хлопает себя по лбу.

— «Орешек» Пэджетт!

— Такого его прозвища я не слыхал.

Шими просит его извинить. Угораздило его вспомнить про «Орешек»! Но это еще ничего, с него сталось бы ляпнуть «пенис».

«Как поживает ваш отец?» — хочется спросить, но ответ угадывается, поэтому он говорит:

— Да, мы с вашим отцом были хорошими друзьями. Но я не припомню, чтобы он дружил с Эфраимом.

— Они встретились на реабилитации.

Шими облегченно переводит дух. Реабилитация предпочтительнее тюрьмы. Но что натворил «Орешек» Пэджетт, раз ему потребовалась реабилитация, помимо того что был ходячей пакостью? Тут же вспоминается злополучный день, когда «Орешек» запустил руку ему в штаны. Может, его тоже изолировали за то, что путался с мужчинами?

— Мой брат помогал вашему отцу так же, как всем остальным?

— Так и было. Здесь все было сказано без преувеличений. Таких, как ваш брат, один человек на миллион. Вы потеряли друг с другом связь, как я понял?

Понял он!..

— Да.

— Поссорились?

— Нет, просто разошлись. Жили в разных концах страны, имели разные интересы. Не знаю, как это описывал Эфраим…

— Думаю, примерно так же. Я знал его не так хорошо, как мой отец, но иногда он упоминал вас при мне. Думаю, он считал, что вы его осуждаете.

— За что?

— Среди его друзей были диковатые. Возможно, он считал, что вы их не одобряете.

— Ваш отец был одним из них?

— Мой отец? Диким? Вот уж нет! Проработав целый день в своем книжном магазине, он хотел одного: вернуться домой, включить телек и откупорить бутылочку шерри.