Что же это было, чего он наконец дождался? Он вляпался в свое собственное будущее — только и всего.
Запах яблока в карамели.
Первые капли дождя.
Две чайки, дерущиеся из-за хлебной корки.
Эфраим с головой, обмотанной тряпкой…
И желание ничего больше не помнить.
Встреча прошла из рук вон плохо.
Эфраим сказал ему, что купил фургон у цыганки.
Глядя на перевернутый аквариум на столе, Шими фыркнул. С чего он взял, что это была цыганка? Она что, дала ему веточку волшебного вереска?
Я встретил ее на собрании «Анонимных алкоголиков».
Ты алкоголик?
Почему бы нет?
Ты заманил меня сюда, чтобы об этом сообщить?
Я тебя не заманивал.
Ты прислал открытку.
Я не думал, что ты приедешь. Но раз уж ты здесь, тебе нелишне узнать еще и о том, что я гомосексуалист.
Шими снова фыркнул. По-твоему, это весело?
Я нахожу в этом иронию.
Почему? Потому что гомосексуалистом должен был оказаться ты? Чтобы быть голубым, не обязательно быть маменькиным сынком, Шими.
Плеск волн.
Раскачивание пирса.
Ветер треплет брезент цыганского фургона.
Мне все равно, кто ты, Эф. Просто верни мне мое имя.
Для чего? В чем вред? Я направил на твое имя луч света. Считай это похвалой.
Так вот для чего ты меня позвал — показать, что еще ты у меня забрал? Разве тебе мало похищенного у меня раньше?
Ты о чем?
Сами знаешь. О фокусах. О моей веселости.
Твоя веселость?!
О войне. О нашем отце. О нашей матери. О воздухе, которым я дышу. Бог знает, о чем еще.
Эфраим качает головой. У тебя осталось еще что-нибудь, Шим?
Этот вопрос отдается эхом:
Запах мелких морских брызг.
Запах кошачьей мочи.
Запах разлагающейся матери.
На автоответчике его ждало единственное сообщение — с датой, местом, временем погребения. Кем бы ни был Эфраим все эти годы, завершалось все это кремацией в Северном Лондоне. Давненько Шими не присутствовал на похоронах. У Шими больше нет сил присутствовать на церемониалах смерти. Когда придет его время, он умрет — довольно и этого. Ему знаком крематорий — какое кладбище, какой крематорий в Лондоне ему незнакомы? — и он полагает, что там не важна религиозная принадлежность. Хоть это приносит облегчение. Их мать похоронили по религиозному обряду — невыносимо гнетущему и звучному. Умри иудеем — и пробудешь мертвым дольше самой вечности. Лучше шалить с Иисусом в ожидании встречи со своими любимыми в цветущем саду, думал он, — хотя этого он для Эфраима тоже не хотел бы.
«Моя родня!» — услышал как-то раз от Шими отец после того, как у них погостили две мрачные сестры матери.
«Они тебе не родня», — возразил отец.
«Кто же тогда моя родня?»
«Нет у тебя никакой родни. У тебя есть твоя мать и я. Хочешь принадлежать еще к кому-то, потрудись о них узнать».
Это был хороший совет, только Шими ему не последовал.
Он садится в автобус, едущий в северном направлении, но сходит раньше, чем следует. Он хочет дойти до крематория пешком. Хочет немного погрустить наедине с собой, для этого прогулка годится в самый раз. На нем самое тяжелое его черное пальто и лучшая его фетровая шляпа а-ля Никита Хрущев — мягкая, с опущенными вниз полями, угрожающе ироничная, хотя он сейчас вовсе не в том настроении. Кому угрожать? И где тут ирония? Ему подошла бы блэкпульская погода — холодная, угрюмая. Он рад за Эфраима. Нет печальнее похорон, чем когда светит солнце. Бесчестить Эфраима ложным трауром по нему он тоже не хочет. После двух бессонных ночей он позволяет Эфраиму снова переместиться в свое прошлое.
Так Шими поступает со всеми, кроме себя самого. Оплакав их, он отодвигает их в сторону.
При этом он знает, что при виде гроба потеряет самоконтроль. И готовится к этому, внутренне напрягаясь. Надеясь, что не уронит своего достоинства.
Еще он надеется, что неподалеку будет писсуар. После долгой жизни, полной потерь, он знаком со всеми лондонскими кладбищами и колумбариями, но никогда еще ему не приходилось классифицировать их с точки зрения близости удобств. Не прятаться же за куст! Он бы не смог облегчиться в присутствии мертвецов.
Перед часовней больше народу, чем он ожидал. Он опасался, что никто не придет и что бедный холостяк Эфраим покинет этот мир неоплаканным. Но нет, либо он пришел не вовремя и попал на чужие похороны, либо по Эфраиму очень даже есть кому лить слезы. Его, правда, не устраивает недостаточно строгая одежда провожающих умершего в последний путь. Нынче немодно перебирать с формальностями. Мы славим заурядность жизни прямо сейчас, перед самым ее завершением. Для этого сгодится любая возможность. Ни черных костюмов, ни галстуков. Смерть — еще не повод расстаться с любимыми кроссовками.
