Пурпурный шелк вереска. Бурый шелк голых холмов, где не цветет вереск. Какой цвет выбрать для холода, для стылого надгробия?
Нет, это не о ней, но трудно исключить из этого ее.
Или его.
Ты… С тобой… Кто это был, кто это?
Тот же парк, то же время дня. Столик другой, но похожий. Принцесса, уподобившись застигнутой морозом птице, греется, топорща оперение. На голове у нее бархатный шарф цвета бургундского вина, свернутый в тюрбан в стиле Эдит Ситуэлл, — у нее чувство, что эту вещь она получила в дар от поэтессы-пророчицы, вот только ей не вспомнить, когда это произошло и по какой причине, — на плечах большой толстый платок, расшитый египетскими иероглифами — такой носила в Риме Клеопатра.
— Итак, — произносит она, — вы видели мои записи. Предлагаю очистить табличку и начать сначала.
— Для этого придется повстречаться на скамейке у крематория. Чтобы у вас над головой летали вороны, а туземная женщина вела тигра.
Ей невдомек, что он несет.
— Я просто фантазирую, — спохватывается он.
— Прошу, не надо. Нам предстоит еще через многое пройти.
— Для вас это тяжелый труд?
— Будет тяжелый, если вы сваляете дурака.
Шими не может не пожалеть сам себя. Она права, он выставляет себя дураком. Он думал, что для разнообразия можно попробовать и это. Но у него нет соответствующего дара. Как и у нее. На короткое мгновение, длящееся не дольше проблеска серебристого света в хмуром угольном небе, он задается вопросом, не лучше ли было бы провести время в обществе Хилари Шлосберг. Одного этого достаточно, чтобы понять, что он правильно поступил, не женившись на ней. Постоянство — не его стихия. Он не способен более пяти минут хранить верность даже самому себе.
— Предлагаю начать сначала, — говорит он, вспоминая основополагающие правила. Главное — доброта.
Она по-птичьи прихорашивается.
— Сначала так с начала, — говорит она. — Ваши первые воспоминания…
— О чем попало или об Эфраиме?
— Полагаю, первым вам запомнился именно Эфраим, ребенок-соперник. Предупредите меня, если я не права.
— Что, если первое мое воспоминание о нем — это воспоминание о фотографии?
— Так не бывает. Вы просто интерпретируете фотографию.
— И как вы мне предлагаете от этого уйти?
— Предоставьте это мне. Ваше дело говорить.
— Узнав, что он умер, я нашел нашу с ним детскую фотографию: на ней мы носимся по саду, играя в ковбоев. Мы еще неотличимы друг от друга.
— Фотография вас удивила?
— Я бы сказал, шокировала и огорчила.
— Почему?
— Мы неразличимы в счастье. Я ничего подобного не помню. Внешне я тоже запомнил его другим. Возможно, я неправильно запомнил себя самого.
— Вы на фотографии красивее, чем помните себя, или он некрасивее вас?
— Я бы не применял к нам обоим слово «красивый».
— Вы так разборчивы со словами?
— Мы играли в ковбоев.
— Значит, это вопрос половой принадлежности?
— Я привык, раньше это было обычным делом. «Красивыми» называют девочек, а не мальчиков. Ждать, что я стану использовать слова по-другому, — форменный садизм.
— Вы считали, что внешне он был лучше вас? Как мальчик?
— Если я соглашусь, то получится, что вы принудили меня признаться, что я меньше его ощущал себя мальчиком. Нет, он был скорее более озорным. Я говорю о жизненном принципе: я рос с уверенностью, что в этом он меня превосходит.
— С какого возраста?
— С самого раннего.
— В самом раннем возрасте вы наверняка не рассуждали о «жизненных принципах».
— В самом раннем возрасте я вообще ни о чем не рассуждал. Лучше позвольте мне до конца ответить на ваши вопросы. Я считал, что людям легче иметь дело с ним, чем со мной. У него была круглая физиономия нахала, у меня — длинная и унылая, как у лошади, покорно ждущей, пока ее забьют. Эфраим был живчик, я вгонял людей в тоску. Он всех покорял, в том числе меня. Меня поражали его энергия и обаяние.
— Поражали так, что сбивали с ног?
— Вы говорите как психоаналитик. Не то что сбивали с ног, скорее вгоняли в ступор.
— Наверное, вам были ненавистны его энергия и обаяние, ведь вы считали, что сами этими качествами обделены.
— Нет, — не соглашается Шими, качая головой. — До ненависти не доходило. Скорее это было восхищение.
