Он и себе-то вряд ли смог бы это объяснить, но если попытаться, то его не оставляет ощущение, что это как-то связано с Берил Дьюзинбери. Решительность никогда не была его сильной стороной. Если бы сейчас ему пришлось проявить решимость и огорошить Ванду Вольфшейм недвусмысленным «нет», то не стало бы это для него самого недвусмысленным «да», заявленным Берил Дьюзинбери? А с какой, собственно, стати? Моральная дихотомия существует только у него в голове. Он даже мог бы нащупать на своем черепе соответствующий узелок. «Нет» Ванде Вольфшейм равнозначно «да» Берил Дьюзинбери. Но он не представляет, что именно подразумевало бы это «да». Берил Дьюзинбери не просила его ни о чем, кроме внимания. О чем еще она могла бы попросить? И что еще он мог бы ей дать? Но сколько он ни гонит от себя эти мысли, его не отпускает безумная логика: заставляя ту вдову, что помоложе, теряться в догадках, он удерживает ту, что постарше, на расстоянии вытянутой руки.
— Знаете, кто еще подтвердил, что придет? — старается заинтересовать его вдова Вольфшейм. Даже по телефону его уха достигает ее горячее дыхание. Он даже может определить сорт кофе, который она пила. Ванда Вольфшейм славится своей манерой телефонной болтовни. «Люблю создавать у людей чувство, будто я рядом с ними в комнате», — говаривает она. Но он не отрицает, что навыки общения Ванды Вольфшейм делают мир немного лучше. Годами ее телефонная манера склоняет состоятельных людей отдавать миллионы на ее благотворительные затеи.
— Кто же? — соглашается поинтересоваться Шими.
— Ширли Цетлин.
— Я с ней знаком?
— Она говорит, что знакома с вами. Ей так хочется прийти, что я даже не уверена, что ее надо пускать.
Он, конечно, только притворяется, что не помнит Ширли Цетлин. Он помнит всех. Но изображать ослабление памяти — привилегия старости. Как бы это не было единственной ее привилегией.
Ширли Цетлин… Боже!
Или взять Берни Добера, вздумавшего некоторое время назад обследовать простату Шими старомодным способом. Пока Шими находился в полной его власти, он воспользовался случаем, чтобы обсудить с ним персонажей Диккенса.
— Почему вы, британцы, не способные сварить даже чашку достойного кофе, находите такими забавными эти имена? Свидлпайп, Господи Боже мой! Уэкфорд Сквирс! Ну, что за имечко — Уэкфорд Сквирс?
Шими не собирался взахлеб доказывать достоинства Диккенса, лежа на боку на широком куске бумажного кухонного полотенца, с обтянутым латексом пальцем Добера у себя в заднем проходе. Он назвал еще пару фамилий для ускорения процесса — Макчокамчайлд и сержант Базфаз — и сказал, что тоже недоумевает, почему они кого-то забавляют.
Но теперь Добер считает, что при каждой встрече должен потчевать его Памблчуком или Физзивигом. Если честно, у Шими есть для обсуждения темы поважнее. Например, как относиться к тому, что он стал мочиться реже прежнего или по крайней мере уже не боится описаться? Возможно ли, чтобы прежний недуг ушел без медицинского вмешательства?
Он заходит к доктору для короткой консультации. И плевать ему на деньги.
Добер хочет знать, произошли ли в обстоятельствах Шими существенные перемены.
— Умер мой брат.
— Вы были близки?
Сколько раз его будут об этом спрашивать?
— И да, и нет. Но разве близость как-то влияет на мочевой пузырь?
Добер чешет в голове.
— В случае большой близости я бы ожидал, что вы зачастите в туалет. Так действует большое горе. Нет близости — нет изменений. На вашем месте я бы вздохнул с облегчением.
— Я так и делаю, но это еще не все. Я завязал знакомство — не знаю, как еще это назвать, — с одной женщиной, хорошо знавшей моего брата. Она старше меня…
Добер бестактно роняет челюсть. Старше Шими Кармелли? Старше Шими Кармелли — и при этом объект романтического, пусть и не вызывающего эрекции, интереса?
Шими замечает интерес врача.
— Старики не кажутся стариками старикам.
Добер строит гримасу человека, не способного даже помыслить о том, чтобы обидеть пациента.
— В самую точку! — восторгается он. — Не возражаете, если я это запишу?
— Я не хочу сказать, что это получит развитие. Предпочел бы, чтобы и она относилась к этому так же. Откровенно говоря, я даже не уверен, что мы друг другу нравимся. Но для нас обоих это — способ сохранять связь с Эфраимом.
— С вашим братом?
— Да.
— Кем он был ей?
— Понятия не имею. Пытаюсь выяснить. Но меня занимает вопрос — его я вам и задаю, — может ли здесь быть какая-то связь.
— С беганием в туалет?
— С не таким частым беганием в туалет, как раньше.
— Повторяю, я бы ожидал противоположного. Волнение, возбуждение обычно чаще гоняют в туалет.
— Следуя вашей логике, я не взволнован и не возбужден.
— Или это, или вы говорите неправду.
— Зачем мне вас обманывать?
— Не меня, себя.
Шими закатывает глаза.
Добер косится на часы.
— В этой части вам не обязательно ко мне прислушиваться. Я не психотерапевт. Вы лучше разбираетесь в своих чувствах.
— Наверное, — кивает Шими, хотя на самом деле он в своих чувствах не разбирается.
— Натаниэль Уинкл! — выпаливает Добер на прощанье.
