— Просто вы никогда не допускали этого случая. Эфраим говорил, что вы напуганный, раз и навсегда сгорбившийся человек.
— Ему ли не знать! Причина моего горба — он сам.
— Потому что вы не могли стать таким, как он?
— Вам, похоже, хочется, чтобы было так. Что ж, пусть так и будет. Но я был старше и чувствовал ответственность за него. Не в детстве, а позже.
— Тем не менее вы не видели его больше полувека. Странный способ проявлять ответственность.
— Не обязательно видеть человека, чтобы он был вот здесь. — И Шими ударяет себя в грудь.
Она наклоняется вперед, хватаясь за край стола. Кажется, она хочет уточнить, какая точка у Шими в груди отведена Эфраиму.
Но уточнить не получается.
— Он одной левой разгромил немцев, — напоминает она ему. — Зачем ему вы?
— Не я ему, а он мне. Мне нужно было чувствовать озабоченность.
— Из-за чего?
— Меня беспокоили его рассказы о своем образе жизни… — Он запинается, соображая, надо ли продолжать, но, вспомнив основополагающие правила, все же продолжает: — Про пьянство, про гомосексуальность…
Говоря это, он кажется себе дряхлым стариком.
— Вам никогда не приходило в голову, что он просто над вами потешался? — спрашивает Берил Дьюзинбери.
— У меня было время, чтобы предположить все что угодно. Он потешался надо мной?
Принцесса выпрямляется в кресле и смотрит на него молча, загадочно.
Пока Настя ставит перед ними чай и имбирный пирог, они ничего не говорят.
— Не обращайте внимания на ее взгляды, — советует ему Принцесса, когда помощница отходит. — Это не приглашение. Она одинаково смотрит на всех мужчин. Думаю, ее поразила ваша шапка. Наверное, такую носил ее прапрадедушка.
— Вдруг я напомнил ей своего брата?
Принцесса считает на пальцах.
— Она при мне не так долго. Но та, другая, говорит, что видела вас раньше. В каком-то китайском ресторане, вы показывали там карточные фокусы. Она бредит?
— Насчет фокусов — да, но она действительно могла видеть меня там за работой.
— Удивительно, что она хоть что-то не напутала. Что за работа у вас там была, мытье посуды?
— Чистая любительщина, не считая кормежки: ходить от стола к столу и предсказывать будущее.
— На крапленой колоде карт, как мадам Сосострис?
— Кто это такая?
— Гадалка на картах Таро в «Бесплодной земле» Элиота.
— Как вы понимаете, у меня все куда прозаичнее. Я пользуюсь обыкновенной колодой. Мое занятие — так называемое гадание на обычных картах.
— «Так называемое»! А то я не знаю. Только это женское занятие, как и любое другое гадание. Про сивилл вам в школе тоже не рассказывали?
— В каком смысле «тоже»? Если вы имеет в виду мадам Сосострис, то тут вы правы. Но дожить до моего возраста, ни разу не повстречавшись с сивиллой, вряд ли возможно. — Он думал пошутить насчет одной вдовушки по имени Сивилла, но спохватился, что это вряд ли уместно. — Хочу предложить еще одно основополагающее правило: вы не станете клеймить меня за недостаточную образованность.
— Поздно добавлять основополагающие правила. Будьте благодарны за то, что у меня есть терпение делиться с вами своими познаниями. Пользуйтесь случаем, внемлите! Сивиллы были жрицами. Их был десяток, но для нас важнее остальных уроженка Кум, просившая вечной жизни, но забывшая попросить вечной молодости. В итоге старая развалина висела вверх ногами в бутылке и молила о смерти.
— Почему вверх ногами?
— Вопрос, выдающий поразительное отсутствие любопытства! Спросили бы лучше, почему никто не разбил бутылку. Эфраим спросил бы.
— Эфраим, Эфраим… Он что, прославился освобождением людей из бутылок?
— А чем славитесь вы? Тем, что наблюдаете за их мучениями?
— Нет, я отвожу взгляд.
— И оставляете страдальцев внутри?
Он не считает, что этот вопрос требует ответа.
— Кстати, о вашем брате, — говорит Принцесса, помолчав. — Разве он в свое время не грешил гаданием? Тоже, помнится, на картах. Это у вас определенно семейное. Вы переняли это у него?
Шими крошит свой кусок пирога на тысячу кусочков, чувствуя на себе взгляд Принцессы.
— Уже поздно, — говорит он, вставая.
У Шими неожиданно набирается слишком много дел.
Ванда Вольфшейм названивает ему, когда ей вздумается, и раз за разом уточняет, придет ли он.
Почему бы не ответить ей: «Нет, Ванда, не приду»?
Но нет: он упорно оставляет ее болтаться в стеклянной бутылке.
Зачем?
