Итак, я стоял на дороге между лесом и аэродромом, поставив на землю чемодан и фотоаппарат, а Мак приближался ко мне, кивая еще издалека, а когда подошел, сказал, смеясь: «Я с тобой»: он стал рядом со мной и тоже пытался останавливать машины, когда они были еще метрах в восьмидесяти от нас. Отвратительное ноябрьское утро, резкий западный ветер в спину, дикие голуби, а иногда и сойки пролетают над самыми телеграфными столбами в направлении к Хардвальду, и каждую минуту — машина, по которой еще издалека видно, что она очень спешит и не остановится. Я был вынужден отослать Мака. Но он ушел, жалобно бормоча, только минут через десять. Он еще не скрылся из виду, когда появился этот лесовоз. Тяжелая машина с трудом брала подъем, и когда водитель, поравнявшись со мной, переключал скорость, я успел даже покричать ему. Он остановился, и мы положили вещи в ящик с инструментами, который стоял за кабиной водителя под бревнами. Для меня нашлось место в кабине. И вот мы едем, все хорошо, в кабине тепло от мотора, водитель все время молчит, редко-редко промелькнет мимо хутор или деревушка, и я уношусь все дальше на юго-запад, в полудремотном сознании, что еще перевернута одна страница моей жизни. Вскоре после полудня перед нами возник Вальденбург, потом Ольтен, потом Шефтланд — забытые богом места, которые я знал разве только по названиям. Молчальник рядом со мной, казалось, не ведал, что такое усталость. Один раз он вынул из коробки бутерброд с ветчиной и протянул его мне, чтобы я отодрал себе кусок. Он все время тупо смотрел прямо перед собой. Я откинулся назад, в угол, и, видно, заснул, положив голову на его куртку, хоть это была не слишком мягкая подушка, а мне в висок упирался какой-то упругий предмет, наверное, бумажник в нагрудном кармане. Когда я, разбуженный тряской на выбоинах, — там, по-видимому, чинили дорогу, — открыл глаза, я увидел в зеркальце заднего обзора маленькие огоньки фар. Впрочем, за это время стемнело, мой водитель тоже включил фары; в их лучах нам навстречу плыли клочья тумана. Один раз он спросил меня, куда мне надо. Он сказал, что сейчас будет развилка на Хальбах.
«В… Кербруг», — сказал я первое, что пришло мне в голову. Не мог же я объяснять ему, что предпринял это путешествие только для того, чтобы, так сказать, начать где-нибудь новую жизнь. На мгновение я почувствовал на себе его взгляд. Он осторожно повернул, велев мне открыть правую дверцу и следить, как бы при повороте чего не случилось. Высунувшись, я увидел, что та машина в тумане идет вплотную за нами. Поехали дальше, дорога шла слегка под уклон, через лес, во всяком случае, справа я видел кусты, орешник или ольшаник, молодую поросль, едва достигавшую высоты дорожной насыпи. Но и сумерки, и туман сгустились, даже в свете фар дорога была видна не дальше чем на двадцать метров. Все новые клочья тумана плыли нам навстречу; внизу, в молодом леске, кажется, журчал ручей; раза два-три в зеркальце заднего обзора мигнули фары машины, шедшей за нами. Она хотела обогнать нас. Мой кормчий прижал свою машину к самому краю дороги справа и ехал со скоростью километров сорок в час вдоль заградительных камней; слева, где находилась та машина, в нашу кабину уже упал свет — и тут мой водитель тихо ойкнул, и я тоже увидел впереди, метрах в тридцати от нас, луч света. Поворот, а за самым поворотом, без сомнения, еще одна машина. Еще миг — она появится. Обгоняющая машина уже поравнялась с нашим радиатором. Дала сигнал. И тут вспыхнули фары, и встречная машина оказалась вплотную перед нами. Я невольно закрыл лицо руками. «Осторожно», — пробормотал водитель, потом толчок — швырнул меня вперед — врезались в ограду, успел я подумать. На мгновение почернело в глазах, в мою голову вгрызлось железо, кто-то закричал, и все опрокинулось: грохот, и потом тишина.
Я лежал на ветровом стекле; прямо подо мной, под стеклом — придавленные сучья, ольха, подумал я, а из-под них все еще бросала сноп света фара. Боль в голове не утихала. Прошло несколько минут, пока мне удалось вылезти. Передние колеса и половина радиатора — так, по крайней мере, это выглядело на первый взгляд — увязли в заболоченной почве и мелком кустарнике, под насыпью, грузовик тяжело нависал надо мной; бревна уходили вверх по насыпи; как ни странно, цепи выдержали давление. Вверху смутно маячил свернувшийся на сторону прицеп, он, казалось, висит в воздухе, но водитель, господи, да куда же запропастился водитель! Я снова пробрался сквозь подлесок к кабине, забрался внутрь. Лампочка на щитке тоже еще горела. Я увидел его — он навис надо мной, словно тяжелая тень. Ни звука. Уж не спит ли он? Я дотронулся до него. «Эй, приятель, — сказал я, — пошли, тут можно вылезти».
