— …Они же всегда так хорошо играют все вместе, да, и Петер и Коппин Карло, и вдруг, говорит Нетти, он выходит из ольшаника. С бородой, говорит, стоит и смотрит. Тогда они побежали домой. Понятное дело, испугались, и я одного не понимаю: куда смотрит полиция? После того как несчастье уже случится, они тут как тут, но чтоб прежде чем… а так как дети все примерно одного возраста…
— Еще хорошо, что они были все вместе, целая компания, да, да, вы правы, и в наше время, когда столько всяких бродяг развелось… Еще три дня назад Карл рассказывал мне, он ведь у меня завзятый рыболов, что они видели его с лодки, он стоял возле лодочного сарая, и Карл сразу сказал: нет, он нездешний, чего это он здесь околачивается, а вчера ночью приходит с вечерней смены и говорит: тот чудной, в куртке, говорит, он все еще в наших краях ошивается, а я: да что ты, а Карл: точно, я его только что своими глазами видел, он шел вверх по Триполисштрассе, идет себе спокойненько впереди нас, наверное, в тапочках на резине, судя по звуку, а потом свернул на Райскую Аллею и направился к автомобильному кладбищу, говорит Карл, смотри, как бы там еще чего не стряслось.
— Точно, а два года назад обокрали Шауфельбергеров, и вора так и не поймали!
— А я еще такое слыхала, что будто бы тот фотограф снова у нас объявился, вот я и говорю Ольге, может, это он и есть? Господи помилуй…
— Господин Турель? Нет, уж он-то не стал бы в таком виде разгуливать, и будет ли такой человек спать в лодочном сарае? Ведь прачечная у Купера все еще свободна, и такой любезный господин…
— Любезный? Этот… Ольга, ты слышишь, она еще называет его любезным, господи помилуй! С тобой, Кати, может, он и был любезным, но одно я тебе скажу: есть у меня одна покупательница, как ее фамилия — неважно, к слову сказать, хорошая покупательница, да, да, здешняя, живет на Триполисштрассе и, можно сказать, наша соседка, сама догадайся, кто это, так вот, в прошлом году, этот Турель только месяца три как здесь объявился, приходит она к нам в магазин, и когда уже все уложила в сумку, открывает она свой кошелек и говорит: «Ну вы подумайте, у меня же нет с собой денег», и даже покраснела, а потом выяснилось: в то самое утро какой-то тип постучался к ней и предложил купить фотографию ее собственного дома, она спрашивает, сколько стоит, и тут началось, что у жены, мол, воспаление почек, и она уже несколько месяцев лечится на курорте, а дома трое голодных детей, в общем, старая песня, все это мы уже слыхали, а эта дуреха, иначе и не назовешь, дает ему пятьдесят франков взаймы, такой, говорит, приличный, любезный мужчина и на вид совсем молодой. Помнишь, Ольга, что я ей тогда ответила? Бьюсь об заклад, что это Турель, говорю я, скажите, не было на нем козырька от солнца? Он же всегда носил на лбу козырек на резинке; этого она не помнила, но когда я спросила про коричневый вельветовый пиджак, она подтвердила, да, говорит, был на нем такой пиджак. Знаете что, говорю я ей, забудьте про эти деньги. Этого типа вы больше в жизни не увидите, разве только чисто случайно. Мы тогда его уже знали, Ольга и я, что это за покупатель, господи помилуй, первые несколько раз он заплатил, а потом — все, и брал только кофе, и сигареты, и бульонные кубики…
И вот однажды он заходит, а он всегда являлся около полудня, а моя сестра как раз ушла ненадолго в город, и вот он заходит и хочет, как всегда, взять с полки «Юбилейные», а я ему говорю: «Господин Турель, моя сестра оставила вам несколько чеков, не хотите ли взглянуть», и взяла да и собрала ему все чеки, семьдесят франков с лишним. Не очень-то приятно ему было на них смотреть, видит бог — нет, и вот он выгребает из кармана франков тридцать, а больше там не было ни гроша, я голову даю на отсечение, и быстро выходит, ни слова не говоря.
— Ну и жарища, а ведь скоро одиннадцать!..
— И что бы вы думали, больше он в наш магазин ни ногой. Верно, Ольга? Поминай как звали. Да, Кати, так оно все и было, не веришь? Да и откуда бы он их взял?
— За фотографии?! Мы-то сроду в этом его шикарном ателье не бывали, но послушать фрау Кастель — мне их даром не надо, говорила она про эти снимки, а уж она-то частенько туда захаживала звать Мака домой обедать или ужинать. Нет того, чтобы сфотографировать цветы или там лесную опушку, а если даже у него и снят мост, то всегда — вид снизу. Старые стены, растрескавшийся бетон, металлолом, а больше всего — заводские трубы, печи, лица кочегаров — все в саже, и такие снимки, чтоб специально было видно цементную пыль. Фрау Кастель говорит, Мак их потом целые кипы домой приволок, в ноябре, когда уже этого Туреля давно и след простыл.
— Да я не знаю, мне всегда казалось, он такой любезный со всеми, а в августе, перед тем первым собранием насчет забастовки…
— А знаешь, Кати, что я еще тогда говорила? Уж кто-кто, а тот, кому фрау Стефания частным образом дает заработать, сказала я Ольге, постыдился бы говорить такое, и это после того как она ему, мерзавцу, специально давала заказы, чтоб он с голоду не подох, бездельник. Уж чья бы корова мычала, а его бы молчала. Зубы заговаривать — да, это он умел, такие на это всегда мастера, ну и — тут я с тобой не спорю — любезничать с молодыми женщинами он тоже умел.
