Его зажало между сиденьем и рулем, и мне с большим трудом удалось его высвободить. Я вытащил его из кабины, поволок по топкой, заросшей кустарником земле к насыпи. Он по-прежнему молчал. Ничего не было видно, я с трудом различал в темноте серое лицо. Я положил его на землю. Попробовал расстегнуть ему рубашку. Прислушался в надежде уловить дыхание или слабое биение сердца под свитером. Но слышен был только шум внизу, среди деревьев, — там, наверное, бежал ручей. И больше ни звука. Я вспомнил, как однажды при мне кому-то делали искусственное дыхание — руки в стороны, потом на грудь, в стороны и на грудь, в стороны… нет, я больше не мог. Чего я начисто лишен, так это способностей к медицине. Я больше не мог. На дороге — никого. Я вскарабкался наверх. Видно, тем двум машинам удалось благополучно разъехаться — здорово же им повезло! Поехали себе своей дорогой и небось даже не заметили, как не повезло нам. Но следующая же машина наверняка остановится у накренившегося прицепа с бревнами, торчащими, словно поднятые шлагбаумы. Я снова прислушался. По-прежнему ни звука, только журчанье и дальний плеск воды.
Я наклонился над насыпью и негромко крикнул: «Эй, вы!»
Над насыпью торчал заградительный камень. Я посидел на нем. Потом спустился, залез в кузов. Ящик с инструментами был открыт. Я нащупал в темноте фотоаппарат, затем чемодан. Они не пострадали при падении. Я положил их на откос. Еще раз залез в кабину. Вытащил куртку водителя и прикрыл его ею, потом повесил фотоаппарат через плечо, взял чемодан и ушел; буду я ждать или нет, следующая машина все равно остановится, а молчальнику на откосе не легче от моего присутствия.
Сначала я шагал без дороги, сквозь густой кустарник, заросли молодой ольхи и орешника, тащил за собой целые ветки терна с мокрой листвой, прицепившиеся к штанам. Потом я достиг ровной полосы берега, по которой вилась протоптанная тропинка. Здесь было и посветлее, ручей оказался шире, чем я думал, не ручей, а небольшая речка, и в ней бледно отражался серый туман. Хальбах — кажется, такое название только что упоминал водитель. Никогда не слыхал о таком, но, возможно, туда-то и ведет тропинка?
Кажется, кто-то кричит? Я остановился. Позади сквозь ветки мелькал свет. Шум мотора и — да, кто-то кричал. Наверное, с места катастрофы. Значит, получилось так, как я и предполагал. Теперь Молчальник уже не один. Что ж, тем лучше. Не отзываясь, я поднял чемодан и зашагал дальше по тропе, ветки беспрестанно хлестали меня по лицу. Самое худшее было позади, вот только птицы — некоторое время я нес чемодан в левой руке, и вдруг в темноте задел им за ствол ольхи; в голых ветвях дерева, очевидно, устроились на ночлег какие-то птицы, и теперь они взлетели, с шумом задевая крыльями ветки, две, три, еще и еще, и подняли крик на разные голоса. Этот крик ширился, как будто расходился кругами: «дхээ-дхэ-ээ» — это сойки; «гууруу» — вяхири, на том берегу хрипло и жалобно кричал канюк, и рябчик, и стучал дятел, и синицы, и рябинники, и сорокопуты, дикий гам и гомон надо мной, рядом, сзади и впереди, сойки, я ведь узнал их, и что только с ними творится, да тише вы, но крик опережал мои шаги, и у меня снова начала сильно болеть голова, особенно лоб. Наверное, последние полкилометра я шел слишком быстро, да и нести вещи было тяжело и неудобно. Пот лил с меня градом, заливал глаза. Наверное, тут, надо лбом, у меня рана, и сейчас она разболелась. Я потрогал это место свободной рукой. Ушиб размером с линзу средней величины как раз там, где начинают расти волосы над правой бровью, а вокруг все распухло. Постепенно я притерпелся и к птичьему крику. Он прекратился не раньше чем через час, когда тропа, все извивавшаяся у самой воды, вышла из лесу. Впереди сквозь туман мерцали огоньки. Хальбах. Теперь я вдруг все-таки почувствовал, что слегка запыхался. Я то и дело останавливался, присаживался на чемодан, а потом шагал дальше, мимо голого ольшаника и ивняка; иногда попадались и осины. Огоньки словно бы все удалялись. Дело шло к семи, когда я добрался до первого строения — лесопилки со штабелями бревен. Кругом ни души. Наверное, все сидят за ужином. Я не был голоден. Я даже и не устал, разве только руки и плечи ныли от тяжелой ноши, и время от времени меня слегка знобило.
