— А следы… — продолжал Пежо теперь уже громко; он отхлебнул и при этом смотрел на меня в упор из-за своего стакана, а ведь я сделал все возможное, чтобы вернуть того молчальника к жизни. Конечно, я мог бы и остаться или пойти в полицию, но что от этого изменилось бы для несчастного? Или для меня? Стоять и отвечать на бесконечные вопросы? И что я стал бы отвечать? Куда вы едете? Зачем? А я и сам не знал, а бумажник его меня совершенно не интересовал, и если Пежо уставился на меня, желая на что-то намекнуть, то это была явная клевета. Кроме того, он спокойно мог и не повторять фразу: «Этот субчик не мог далеко уйти». Он это уже говорил.
Вино подкрепило меня. Во всяком случае, у меня вдруг появилось желание пройти еще несколько километров. Я поднялся к себе в комнату, положил деньги на стол и через десять минут вышел пустынными огородами позади трактира на пешеходную тропу. Вскоре справа от меня в тумане появилось озеро. Рядом со мной шушукался камыш. Топкая почва. Я пошел медленнее. В воздухе пахло снегом, а вскоре у меня появилось такое чувство, будто лицо у меня покрыто слоем обжигающего льда. Ушиб на лбу снова заболел. Останавливаясь, я слышал за камышом волны, которые, по-видимому, накатывались на буйки фарватера. Наконец-то совсем рядом со мной возникла в темноте светлая полоска — причальный мостик, побелевшие доски, я мог на минуту поставить чемодан и сумку с фотоаппаратами. И только теперь, в этой недвижной сырой стылости, в мое сознание проник хлюпающий звук, который, очевидно, сопровождал каждый мой шаг. Потом я наткнулся на буковую изгородь примерно в человеческий рост высотой. Я пошел вдоль нее и, дойдя до низенькой калитки, увидел за нею невысокое строение; оно чернело на фоне серо-черного тумана над озером. Я перелез через калитку. Нигде никакого движения. Я подошел ближе — что-то вроде грубо сколоченной дачки. Поскольку окно, выходящее на озеро, оказалось открытым, то есть ставни были только притворены и достаточно было лишь немножко подергать их, чтобы они открылись как будто сами собой, и стекло за ними тоже, без сомнения, раскололось еще раньше, я мог сделать вывод, что хозяин разрешает мне немного соснуть. Я лег на кушетку в комнате. Разумеется, я ориентировался только при помощи спичек, и вообще все в этой исключительно удобно оборудованной даче оставил в точности в том виде, в каком нашел.
Мне повезло. На следующее утро туман был такой сильный, что я с трудом мог разглядеть забор перед домом, а в погребе я обнаружил велосипед. Потом я корил себя. Надо было записать адрес, потому что, еще отдавая свои вещи носильщику, я твердо намеревался вернуть велосипед владельцу багажом. Я потом часто себя корил. История с велосипедом угнетала меня. Примерно в полдень я, миновав Виддау, приехал в Кербруг.
Я люблю эти маленькие промышленные городишки у подножия Юры, расположенные вокруг живописного древнего городского центра. Я остался в Кербруге. Я провел там три недели и даже собирался подыскать себе там ателье. Я и сейчас убежден, что мне удалось бы начать новую жизнь как фотографу, я, безусловно, мог бы по случаю снять, а со временем, вероятно, даже купить подходящее помещение на одной из центральных улиц. В клиентуре у меня не было бы недостатка — ведь в Кербруге всего две фотографии. И это в городе с почти двадцатитысячным населением, в промышленном центре! Город химиков, фармакологов и часовщиков. Город, который развивается, процветает и наверняка жаждет фотографироваться. Если бы только я не столкнулся с Педуцци! Карло Педуцци. Итальянец, кажется, откуда-то из-под Турина.
