Ладно, по мне хоть индеец, в конце концов, что мне за дело до дочери мясника, я пересек площадь, направляясь в «Ваадтский погребок», и, пройдя шагов пятнадцать, услыхал за своей спиной крики. Входная дверь распахнулась, я остановился, оглянулся и увидел, как Педуцци, еще наполовину в дверях, ругаясь по-страшному — так только итальянцы могут, — вырвался из клубка рук и припустил через площадь, мимо меня.
Карло Педуцци был примерно моего роста. Но гораздо грузнее, со склонностью к полноте, и теперь, когда он — недостаточно быстро — пытался спастись бегством, его ноги (он всегда носил чересчур широкие штаны) напоминали сзади лопасти колесного парохода, отплывающего вверх по течению. Он исчез в Дюфургассе. Количество преследователей все увеличивалось. Мопеды срывались с места. На площади остались только старики и я. У меня вдруг пропала охота глотать дым и пивную вонь в «Ваадтском погребке». Когда я снова подходил к нашей двери, я услышал, как старик, громко, как все глухие, рассказывал своим приятелям: «Мой зять, повар, умер в Бомбее. От чумы».
Наверху под дверью стоял заспанный Альберт в одном нижнем белье. Его узкие лисьи глазки блуждали.
— Не иначе как она рехнулась, — сказал он. — Я только…
Но я перебил его. Церковная Крыса сейчас никого не интересовала. Мы упаковали наши вещи. Договорились встретиться в Лисе, в вокзальном ресторане, в десять часов вечера. Он тут же выехал на своем веломотоцикле. В шесть часов я тоже покинул Кербруг.
После я слыхал, что Карло Педуцци схватили в одной из узких улочек позади старой церкви. Спрашивается, почему мужчина такого тяжелого веса не мог даже как следует постоять за себя? Итальянцы, говаривал Альберт, трусы по природе. Говорят, Педуцци свалился после первых же ударов.
Не иначе как куницы размножаются; еще на тропинке я слышал, как они шуршат под крышей, а когда я остановился перед дверью под ольхой, они устроили настоящий концерт — засвистели на разные голоса. Но как только я распахнул дверь, они бросились врассыпную. Плохо, что у меня нет теперь карманного фонарика. Терпеть не могу возиться ощупью в темноте, а здесь, где посередине фарватер, это даже небезопасно. Ну и темень! Их определенно было здесь штук шесть-семь, судя по звуку, и среди них — детеныши. Действительно ли это куницы-белодушки? Роза определила бы это, она разбиралась в грызунах. Скребутся, с бесконечным терпением подкрадываются в темноте, свистят, дают тягу с быстротой молнии — в точности как те, что жили у нас в погребе. Куницы-белодушки, или, как их называют в здешней местности, пыледушки; впрочем, видеть-то я их до сих пор почти и не видел, разве только этот пушистый буро-серый хвост, который мелькнул передо мной, позавчера, когда я проснулся в сумерках. Это могут быть и другие зверюшки, ну, скажем, ласки или сони, а не то так и ондатры. Уж Роза бы разобралась. Но кем бы они ни были, битый час я отгонял их разговорами, прежде чем заснуть. Вот не люблю я их, и все. Все время такое чувство, будто за мной наблюдают. Наверное, при первой возможности надо будет снова отправиться путешествовать. «И что тебе не сидится на месте», — говаривал Альберт. Но я, право же, такой, как все; может, немного общительнее других, может, меня иной раз больше тянет путешествовать, чем других, согласен, но всю жизнь мне не хотелось бы провести ни в этом сарае, ни в дороге. Говоря откровенно, я намереваюсь в скором времени начать новую жизнь на перспективной деловой основе.
Просто удивительно, до чего холодно по утрам, и я просыпаюсь около шести, дрожа от холода, не понимая, где нахожусь, и лишь потом замечаю запах пыли, грохот с цементного завода и отверстие для лодок. И с головой укрываюсь курткой; я никогда не мог спать при дневном свете. Это куртка Альберта. Я выменял ее у него на экспонометр где-то в конце ноября, — я легкомысленно отправился в свое зимнее путешествие без пальто. Она отнюдь не роскошна, но меня она устраивает; тот, кто много путешествовал, подобно мне, предпочитает практичное красивому. Разумеется, иногда на улице на меня оглядываются. Но я никогда не придавал значения мнению посторонних людей.
