Она направилась за стойку, в кухню, и дальше, в свою затемненную спальню. Смеялась, снимая голубовато-серый рабочий халат. Тихо смеясь, сняла с вешалки желтое платье с короткими рукавами и длинным рядом пуговиц, надела его и все время смеялась про себя, потому что теперь ей стало вдруг очень весело одной, в темноте; переодевшись, она вернулась, прошла мимо Ары и вышла на веранду. Веранда тянулась по всему фасаду дома. Это был дощатый помост, со стороны насыпи защищенный досками же, а со стороны Мезозойской равнины — ржавой железной рамой со вставленными в нее матовыми стеклами. Все это дядя Юли сделал сам, а над лестницей он написал красной анилиновой краской: «Веранда»; но добрая половина матовых стекол давно выпала, и поэтому, как только Бет вышла из двери на солнце, она сразу увидела, что дяди Юли поблизости нет; наверно, он все еще у бензоколонки, или в пивном погребе, или в сарае. Она спустилась по двум ступенькам с веранды, зашагала через подъездную площадку, а потом дальше, по узкой пыльной тропинке через равнину. Она не оглядывалась и тут же снова забыла о том, что в деревянном заборе у бензоколонки, в сером, иссушенном солнцем дощатом заборе есть дырка, в которую ее может увидеть дядя Юли. Нет, теперь она продолжала свой путь довольно быстро, все кругом было бело, все мерцало, глаза никак не могли привыкнуть к яркому свету. Постепенно тропка потерялась в сухой траве. Дальше вели только старые, заскорузлые колеи от автомобильных шин.
Этот длинноносый тип в Хальбахе напомнил мне радиатор старого «пежо» с мизерского автомобильного кладбища. Я, надо сказать, ввалился в трактир со своим багажом здорово вымотанный; к счастью, у них оказалась свободная комната, и почему бы в конце концов мне было не позволить себе пару телячьих отбивных с яйцом и бутылку «бордо» после этой автомобильной катастрофы! Когда я часов в восемь спустился в ресторан, там еще никого не было; я только что помылся, и должен же я был восстановить свои силы! Пока я в углу был занят едой, низкая комната начала постепенно заполняться — рабочими с лесопилки, как объяснил мне потом толстяк, севший напротив; наверное, тут были и окрестные крестьяне, а за столиком у двери ужинали двое шоферов: ну, а потом еще заявился и этот костлявый парень не ниже меня ростом, с огромным носом, который напомнил мне радиатор Макова старого «пежо»; он подсел к шоферам и стал на меня пялиться. Я позволил себе выпить кофе с водкой, и меня еще и сейчас зло берет при воспоминании о том, как этот толстяк сделал вид, что не слышит, когда я его пригласил распить со мною вторую бутылку «бордо». Я сказал, что мне сегодня здорово повезло, так что он спокойно может выпить за мой счет, но он уставился на стенку за моей спиной этаким пустым, как у кельнера, взглядом, покачал головой, и вдруг вежливо распрощался со мной, встал и вышел.
Минут через пять я услышал, как Пежо на всю лавочку сказал своим неприятным гортанным голосом:
— Этот субчик небось еще не успел далеко уйти.
Конечно, наступила тишина, и со стола, где сидели крестьяне, кто-то спросил, в чем дело.
— Я остановился на том, как приехал врач, — сказал Костлявый. — Но тому врач был уже не нужен, и это я им сразу мог бы сказать. Он лежал на откосе, лицо у него было будто известью обмазано, и как раз когда мы подняли его — тогда на месте аварии было уже человек семь, не меньше, — подъехал легковой автомобиль с люцернским номером, и водитель нам все рассказал.
Он добрых двадцать минут ехал в гору от Цофингена вслед за лесовозом, и на уровне опушки леса ему удалось его обогнать. Он доехал до Аттрида и как раз оттуда возвращался, значит, с тех пор прошел самое большее час. Он спросил, а как же пассажир, но никакого пассажира не было, по крайней мере сейчас. А люцернец говорит: «Я голову даю на отсечение, когда машина поворачивала, я видел в кабине второго человека, а на развилке в Лангенталь он еще высунулся из окна и следил за дорогой».
Тогда и полицейский забеспокоился, мы еще раз все как следует осмотрели при свете фар и карманных фонариков и обнаружили: да, тут явно был еще один человек. Водителя не выбросило из кабины, как можно было бы предположить: кто-то его вытащил и положил на откос. Но обнаружили мы и кое-что еще, а именно: у мертвеца не было при себе ни гроша — ни мелочи, ли бумажника. У него не было ничего, а мыслимое ли дело, чтобы человек ехал полдня, от Дорнаха досюда, да и наверняка он направлялся в Хутвиль или в Люцерн и собирался вернуться только завтра, так что ему надо было где-то ночевать, — так мыслимое ли дело, чтоб он не имел при себе ни гроша?
