Когда открылась задняя дверь, Бет не оглянулась. Она взяла нож и снова начала чистить салат. Пока еще все было в порядке. Дядя Юли еще не знал, что она прислушивается, не знал, что, когда зашумят мотоциклы, тот человек будет ждать ее на берегу. Сейчас уже, наверное, больше полшестого. Дядя Юли отошел от календаря, подошел к двери на веранду, на его сандалии падало солнце; да, сегодня была почта. Она подала ему письмо. Он спрятал его.
Ара встала. Она прошла мимо дяди Юли и вышла. Ее лапы простучали по деревянному настилу веранды; а теперь она, наверное, остановилась. Бет не могла ее видеть, и даже фигура дяди Юли на фоне мерцающего света казалась всего лишь тенью. Только бы ему не пришло в голову сходить прогуляться с Арой в сторону карьера. Ее бросило в жар. А что, если он правда пойдет туда с Арой — и вдруг ей захотелось, чтобы так и случилось, и она попыталась на секунду представить себе: она стоит там с этим чужим человеком, у самой воды, в зыбучем песке, она кладет руку ему на плечо и чувствует запах его кожи, а дядя Юли с Арой пробирается сквозь заросли. Подходит к ней. Пока еще молчит. Они словно застыли на месте. Его лицо. Лицо дяди Юли, рассерженное лицо семидесятилетнего старика. Он смотрит на нее, подходит ближе, неумолимо, и как только она могла кивнуть вчера? Она не знает, что сделает дядя Юли, но произойдет что-то страшное, она это чувствует. Чувствует и тягучую боль, боль от страха. Случится что-то страшное, но все-таки она пойдет. Сегодня. Через час. Вот — теперь.
Она тщательно очистила пучок салата, положила его в миску, взялась за другой. Увядшие, потемневшие листья на столе пряно пахли зеленью. Дядя Юли все еще стоял в дверном проеме. Появилась Ара, она заглянула в комнату, потом подошла ближе, остановилась рядом с Бет, в ее печальных карих глазах отражалась тень дяди Юли. Нет: теперь уже белый, пустой четырехугольник дверного проема. Наверное, первые машины сейчас уже выехали на дорогу, а может быть, они уже едут домой через мост, мимо карьера. Оса кружилась над стойкой, с гудением ползла по потолку. Ара вдруг снова пришла в возбуждение, повернулась к окну, посмотрела по сторонам, подобралась, приготовившись к прыжку, но Бет увидела, что она не знает, где оса. Оса, наверное, притаилась где-то между стаканами — и вот она, возмущенно жужжа, вылетает на волю.
Бет быстро встала, подошла к двери, выглянула. Свет ослепил ее, зной словно бы губкой провел по лицу. Дяди Юли на веранде не было. Наверное, он пошел к бензоколонке. Она подошла к окну, открыла его и тут же услыхала далекий шум моторов. На цементном заводе закончилась работа.
Она стояла довольно долго. Перед ней в узком просвете между приоткрытыми ставнями — мерцающий кусок беловатой Мезозойской равнины, а дальше — раскопанный край карьера, который блестит на солнце от полегшей сухой травы, а за ним — верхняя часть распределительной башни над высокими каштанами. Шум моторов то нарастал до треска и грома, то снова замирал в знойном воздухе, опять прорезался нестройным бормотаньем и переходил в четкие ритмы, а Бет все стояла, прислушиваясь к этой музыке, потом отвернулась, вышла на середину длинного пивного зала, опять повернулась к двери, прислушалась, выставила вперед ногу, снова повернулась, покружилась, — и стойка, и Ара, и черная задняя стена, и дверь на веранду промелькнули перед ее полузакрытыми глазами, — и теперь уже, прислушиваясь к своим собственным танцующим шагам, не в силах думать ни о чем, на секунду отдалась чувству танца, и только ощущала, как из этих ее неуклюжих танцевальных па рождается отвага — отвага, и свобода, и уверенность, что она
