Этот злосчастный Мак опять нагнал меня, когда я уже возвращался домой и как раз проходил мимо заводских ворот; мне пришлось приложить немало усилий, чтобы он, хоть и не сразу, отвязался от меня со своей басней про принцессу, которая, право же, не слишком меня интересует. Горемыка он, спору нет. Но могу ли я верить его бредням, этим извращенным порождениям автомобильного кладбища? И даже если бы они и соответствовали действительности — что маловероятно, — можно ли требовать от меня, чтобы я стоял ночью и дышал пылью, выслушивая их? Я велел ему идти домой. Слава богу, он меня пока не узнал. А то бы он от меня вообще не отвязался! Уж я его знаю. Признаюсь, я иногда просто не в силах его перебить, когда он так потешно, не переводя дыхания, рассказывает о том, что явно считает великим событием в своей жизни; меня трогает открытое выражение его плоского лица с отвисшей нижней губой. Вот и стоишь как дурак, и терпишь его гнусавое бормотанье, поглядываешь иногда на часы, и ждешь, пока он переведет дух, чтобы вставить: «Ладно, Мак, оставим это до завтра, если хочешь, а сейчас хватит» — и так далее. Как легко он поддается влияниям! Вот, к примеру, сидим мы на веранде у Юли Яхеба, перед нами — раскаленная Мезозойская равнина, только что зашло августовское солнце, мы играем в карты за обитым жестью столом посреди веранды, и тут из тени запыленного каштана выныривает Мак. Я смотрел через стол, из-за крупной головы Юлиана Яхеба, как он приближается, с красным мешком для улиток через плечо, с ног до головы покрытый пылью, на плоском лице, красном от жары, — полоски грязи; когда он подошел к лестнице, ведущей на веранду, мы заметили, какой измученный у него вид. Юли бросил на стол свою карту и обернулся к нему. «Мак», — сказал он. И посмотрел на Мака через плечо. Потом сказал: «Иди сюда. Садись». В дверях пивного зала показалась Бет, эта племянница Юли Яхеба.
— Что с тобой стряслось?
Мак поднялся по ступенькам. Она подвинула ему складной стул, он заботливо прикрепил мешок к спинке, потом сел; Шюль заказал ему пиво, мы стали доигрывать, а девушка наливать ему кружку, а он и говорит:
— Только одна, а я ведь сегодня целый день, и только одна, и потом две, и больше ничего за целый день.
— Сейчас он еще разревется! В чем дело? — спросил Матис, и, короче говоря, после долгих расспросов выяснилось, что он искал улиток, в час он вышел со своим мешком, перешел через мост и направился вниз по Ааре, мимо Миланского камня, все дальше по песчаному берегу. Он искал ленточных улиток и нашел только одну. Он повернулся и отвязал мешок, размотал бечевку и вывалил его содержимое себе на колени — три улитки и несколько перьев цапли.
— Но ведь их же три, — рассмеялся Шюль.
— Не, — сказал Мак. — Одна. Одна ленточная улитка, — он положил на обитый жестью стол самую маленькую. — Пять витков, — сказал он, — пять с половиной витков, — и теперь у него снова был такой вид, точно вот-вот он заревет. Он положил на стол и двух других, и мы увидели, что они действительно немного отличаются от пятнистой серо-коричневой ленточной улитки.
— Горные улитки, — сказал он. — Их у меня полно, а ленточная только одна, и фрау Кастель сказала: «Ну, ступай», — и прочитала вслух из книги про улиток, они в октябре вылезают из-под листьев и пробираются к воде, и…
— Но послушай, — сказал Матис и подмигнул нам: — Их, значит, летом и быть не должно здесь, внизу? А ты уже сегодня отправился искать их у воды? Что ты себе вообразил? Что они в такую жарищу вылезут из своих ямок? Тебе повезло, что ты эту-то одну нашел, ты просто счастливчик, так или нет? — и он посмотрел на нас.
