— Да ты у нас в рубашке родился, Мак, — сказал Шюль, и дальше все в том же духе; Мак сначала все качал головой, потом стал переводить глаза с одного на другого, — он еще сомневался, — потом его плоское лицо расплылось в улыбке, на нем появились блестки пота, он смеялся, и под наш смех и поздравления он собрал свою бесценную добычу и сложил ее обратно в красный резиновый мешок. Вот какой случай мне вспомнился, и скажите после этого, можно ли верить его басням? Не будем ставить все точки над «и», но разве нельзя предположить, что кто-то использует словоохотливость Мака для того, чтобы выставить меня в неблаговидном свете? От них всего можно ожидать. Явно существуют люди, которым приходится спасать свою шкуру. Юлиан Яхеб, к примеру. Ему, наверное, крайне неприятно, что его имя связывают с темной историей, которую рассказывает Мак про его племянницу. Не знаю, кто тут на самом деле виновен, но лично я, во всяком случае, к этой истории совершенно непричастен. Как гнусно облапошили бедную дурочку, и меня бы не удивило, если бы оказалось, что у этого негодяя Шюля Ульриха рыльце в пушку. Я вспоминаю, как однажды вечером, в октябре, мы до полуночи засиделись за стаканчиком в заводской столовой, а все уже разошлись, и вдруг он заговорил со мной про мою знакомую, осведомился, как она себя чувствует, и надо же дойти до такой наглости — утверждал, что она, как он слышал, ждет ребенка. Мало того. Он прямо предложил свои услуги для восстановления прежней нормы, как он выразился, да еще посмел спросить, сколько я заплачу ему за это. Я сразу понял, что ему просто нужны деньги. А когда я отверг его домогательства, он пытался меня шантажировать. И при этом улыбался мне — сидит, откинувшись на спинку стула, лицо с черными провалами глазниц под лампочкой без абажура смутно различимо сквозь табачный дым, улыбается и бормочет: «Сотню за то, что я буду молчать, как, пойдет? Или две, и мы обтяпаем это дельце, по рукам, что ли?»
Это было в октябре, то есть когда нам обоим уже было достаточно ясно различие в наших позициях по отношению к забастовке. Я незлопамятен и хочу жить в Мире и согласии с окружающими. И я первый сделал шаг к установлению взаимопонимания. Тем непонятнее это новое оскорбление. У меня не было выбора. Я ответил так, как того требовал мой долг.
«Эй, отворяйте, ворота» — от этого с ума можно сойти! Я люблю детей. Но все-таки больше двух часов подряд одно и то же, с одинаковой интонацией, семь-восемь голосов хором, все тот же куплет — бессмысленный, но с какой-то хитрой подковыркой — это уж чересчур! Сходить, что ли, прогнать их с моста? А жара с каждым днем все несноснее; толь на крыше вот-вот расплавится и потечет. И так воняет дегтем, что дурно становится. Одно хорошо — куницы пропали. У нас дома в погребе они тоже водились, и иногда они помогали мне коротать время. Вдруг посреди рассказа я умолкал. Прислушивался и начинал считать, и замечал, до скольких я досчитаю, пока первый зверек с белым пятном на груди покажется в полумраке на груде яблок. Я успевал досчитать самое большее до трехсот. Подпускал их поближе, и когда они подходили примерно на метр, снова начинал говорить — негромко, без пауз. Забавно было видеть, как они застывали на месте, сжимались в комок, вытягивали пушистые хвосты и, очевидно, устрашенные звуком человеческого голоса — слабого детского голоса! — пятились назад, пританцовывая на передних лапках, и наконец одним великолепным прыжком скрывались в свои норы.
Они и сейчас верны себе: вчера вечером они решились спуститься до половины средней балки. Впереди — взрослый зверь, мать, длиной, наверное, сантиметров в сорок; я заметил ее, когда случайно поднял глаза от своих записок. Она, возможно, давно уже наблюдала за мной своими глазками-бусинками из-за края балки. Я видел только треугольную головку, широко расставленные тупые кончики ушей и часть белого нагрудника. Мне было очень интересно посмотреть, что она будет делать дальше, — ведь я молчал. Я вспомнил, что, если не хочешь их спугнуть, не надо смотреть на них в упор. Очевидно, куницы-пыледушки физически ощущают человеческий взгляд и сразу теряют свободную естественность поведения; я вспомнил об этом и стал рассматривать фактуру дощатой стены позади треугольной головки, но незаметно наблюдал за зверьком.
