— Они спрашивают: «А почему именно кровосмеситель?»
— Почему? — говорю я. — А потому, что он был братом бедняжки Лены. Она вышла замуж за алкоголика, за Адриана…
— И вовсе не братом. Лене он приходился дядей, а девчонке Ферро двоюродным дедом, она дочка Адриана, это точно.
— Да, Адриан Ферро, он был взрывником на дорожном строительстве, два года назад, начальником в группе взрывников. Когда новую дорогу через Фарис прокладывали. И погиб при взрыве, когда уже дошли почти до самого перевала, ну, вы ведь знаете эту историю с его сыном. Лотар его зовут.
— Сейчас он в Фарисе, у Пауля Мака, знаете, «Гараж и авторемонтная мастерская», мы его там видели на троицу. И ему Юли тоже дядей приходится. «Конечно, это нехорошо, что они все время были наедине, и кругом — никого», — так я им сказала… Правда, можно было ожидать, что после этой истории с фрау Стефанией он станет умнее, вполне можно было ожидать…
— А кто бы стал жаловаться? Брат? Он ведь маленько того, с приветом, мы там были на троицу — говорю. — Люсьен ехал порожняком, и мы поехали с ним, а в Фриктале уже начали собирать вишню, и Тереза вдруг говорит: «Ну и воздух здесь у них!» — и мы все принюхались, а Люсьен говорит: «Да, черт побери, про ихний воздух слова худого не скажешь. Что твое молоко», — и тут мы подъезжаем к Морнеку, и как раз слева — гараж Пауля Мака с флагом компании «Шелл», и я его издалека вижу и говорю: «Люсьен, тут ты можешь заправиться», — мне хотелось заглянуть к Паулю, мы же вместе в году так…
— …А вращающаяся печь, ее видно в контрольное окошко, вдруг так чудно посинела, небось масляный фильтр засорился, думаю, а Матис все еще висит наверху, у вентилятора, представляешь? Еще бы секунда — и все. Я бросаюсь туда, и тут как раз Келлер орет с контрольного мостика: «Сто семнадцать! Вы что там, с ума посходили, сто семнадцать на третьем термостате!» И тут я добежал и перекрыл подачу масла. Повезло, а то могло получиться, как с Конни Шенкером.
— Да пойми же, дурень, — он ее двоюродный дед. У них с девчонкой Ферро одна кровь, и потому им нельзя. Не говоря уже о том, что он на полсотни лет старше.
— Можешь меня не обзывать, я вот о чем: а кто сказал, что Юли ее?..
— Подожди, сейчас мы тебе все объясним: вот представь себе — тебе семьдесят три года. Жена у тебя умерла молодой, ты держишь эту пивнушку на окраине, продаешь несколько литров бензина в месяц и тридцать лет живешь там один как перст, только что с собакой. Ненадолго-то, может, оно и приятно, да и бывает, что ты находишь себе в компанию какую-нибудь добрую душу, но больше трех-четырех лет она не выдерживает, а потом поминай как звали. Зимой этот туман и грохот с цементного завода, а если ты еще веришь россказням Бошунга, то по ночам к тебе является волчица-оборотень, представляешь? Ну вот, а потом появляется твоя внучатая племянница. Допустим, ты ее раньше никогда не видел, ей шестнадцать лет, она прибирает в кухне, штопает носки, и хочет он этого или нет, но видит же он, что она растет и становится взрослой девушкой, и то, что нужно мужчине, это все при ней; Юли это, конечно, видит, он не слепой. Ну вот, стало быть. И целое лето она разгуливает перед ним в ситцевых платьишках или в нейлоновых блузках, а по ночам он слышит, как она ворочается на постели, ну-ка, сообрази, да ведь тут самый что ни на есть праведный отшельник соблазнится. Не то чтоб она была красотка, видит бог, нет, вся физиономия в веснушках, но девочка в порядке, тут никто ничего не скажет, а походка, как она, бывало, пройдет по пивному залу, сразу чувствуется — что-то в ней есть.
— Да я что хочу сказать, откуда все…
— Ей шел двадцатый год или уж девятнадцатый наверняка. И тут ему еще и боязно стало. Скорее всего вот как: до последнего года у них вообще ничего не было, разве только что он на нее поглядывал втихаря, но пока что все чисто, и вдруг до него дошло то, что ему вообще-то и раньше было известно, но тут по-настоящему дошло: что удержать ее у себя он не сможет.
И он начинает следить, когда появятся первые признаки. Доходит до него теперь и то, что он-то сам как мужчина уже никак не котируется. Но вот этого он как раз и не хочет понимать, не может с этим примириться, и ему надо обязательно самому себе доказать, что он еще не такой старик, что рано его на свалку выкидывать, верно я говорю?
— Двоюродный дед, так я им и сказал, двоюродный дед. Его жена была урожденная Бларер, да, они с Люси Ферро в один год окончили школу, и моя жена с ними, при монастыре Всех святых, в горах.
— Он-то к ней не очень. А вот Бет к нему — да, действительно. И тут же стала за ним бегать. Мы сами ее видели, с завода, у нас как раз заело клинкерные весы, и Шюль вдруг присвистнул и говорит: вон она бежит. А она прошла по мосту и мимо нас, вдоль Ааре, к карьеру, а на следующий день фрау Кастель говорит нашей Кати: вечером она опять ходила туда с этим фотографом. У баб на такие вещи нюх, а Кати только чудно так рассмеялась и вдруг выскочила в сад, с бабами это бывает. Ну и постепенно Юли Яхеб тоже заметил.
— Ну да, возможно. Вообще-то ведь все, кто там бывал прошлой осенью, обратили внимание — стоит ему только появиться под каштаном, как Бет заливается краской. Ну а дальше что? Это еще ни о чем не говорит!
— А дальше вот что: Юли сходит с ума. Понимаешь — спятил, потерял голову, так я, по крайней мере, себе представляю. А они спросили: «Отчего же он потерял голову?» От страха, говорю, боялся ее упустить, а может быть, если к тому времени грех уже случился, боялся, что новый любовник разберется, что к чему. Сдрейфил! Вот и потерял голову. Спятил — ясно как день, верно?
— Это уж ты хватил. Ну, немножко вскружилась у него голова, что тут такого? Если все это так, я повторяю — если. А Кати сказала: «Да кто у него вообще был? Ну, жена. Она прожила с ним четыре года и умерла. Потом он два года жил бобылем. Потом появилась эта золовка, эта костлявая жердь, и всегда-то она улыбалась, а через пять лет подцепила железнодорожника. И поминай как звали. Дальше Эльза…» Вы смеетесь, а она жила там у Юли почти два года. Не знали?
— Да уж Эльзу-то я как-нибудь знаю, ты бы еще Шюля спросила. Вот уж кто знал Эльзу лучше, чем мы все, вместе взятые.
— Господи, эта Эльза…
— Кати говорит, теперь она живет в Винтертуре. И стала порядочной женщиной — нет, правда, я имею в виду…
— Боже мой, ну и шлюха была! Уж чего только она не…
— Ну, ладно, значит, Эльза, и уж с ней-то Юли получил свое удовольствие, во всяком случае…
— А кто помнит, в праздник, первого августа[5], кажется, это было в сорок четвертом, идет это она по мосту, и дальше по Триполисштрассе, пьяная, как… как… пьяная, как свинья, иначе не скажешь, и тут она…
— А после Эльзы он опять остался один как перст, и лавочка у него пришла в полное запустение. Пока…
— Ну, конечно, потом была еще эта австриячка с дубленой рожей, у нее возле уха был шрам от пули, из Тироля она была, да, она еще там пела песенки, хорошенькая такая смугляночка, и крутила с младшим Келлером, ну, конечно, Инга ее звали, или как-то в этом роде.
— А в конце концов она вышла за итальянца, Бруно, невысокий такой, жил вместе с братом…
— Ну да, Бруно, а его брат, это вроде бы и есть тот миланец, по кому камень назвали, там, внизу?
— …и Юли Яхеб опять один управлялся со своей лавочкой, кому охота жить на отшибе со стариком под семьдесят, у которого ни гроша за душой (ведь крохотное наследство, что ему от жены досталось, наверняка растрачено), и выслушивать его идиотские воспоминания. А три года назад появилась эта девчонка Ферро.
— …в Фарисе, у Пауля Мака, нет, к нашему дурачку Маку он не имеет никакого отношения, Пауль Мак — владелец гаража и авторемонтной мастерской, а парня, кажется, зовут Лотар. На троицу едем мы по Фрикталю, у Люсьена машина шла порожняком, едем, значит, вниз по Фрикталю, а Тереза вдруг говорит: «Ты только посмотри на эти вишни», а я ей: «Видишь, уже и лестницы приставлены, начали собирать», а Тереза и говорит: «Ну и воздух здесь у них», а Люсьен на это…
— …Да нет, говорю я им, никакой не дядя, а двоюродный дед…
— А я так думаю, что он потерял голову. Сообразил, что стоит кому-нибудь польститься на лакомый кусочек, и он снова останется один как перст среди пыли. Заходим мы к нему, дело было в конце ноября, Юли сидит в пивном зале, мы входим, тогда он встает, и лицо у него такое, будто он трое суток глаз не смыкал, и он подходит и спрашивает: «Что желаете, господа?», а мы расхохотались, и Тамм, а может, еще кто-то, говорит: «Юли, что у тебя за похоронная физиономия», но он не засмеялся, а только сказал: «Я теперь опять один управляюсь», и сообщает: «Она уехала. Бет уехала». И смотрит нам в глаза и говорит: «Уехала к Люси Ферро, в район Прунтрута».
— А она небось слышала этот разговор через деревянную стенку. Бред какой-то…
— А насчет писем это точно. Фрау Кастель его вывела на чистую воду.
— Знаем. Не стоит об этом. Это к делу не относится. Их-то интересовало…
— Нет, относится. У Мака вдруг появились три новые тряпки, и фрау Кастель их, конечно, сразу же засекла и спрашивает, откуда он их взял, а он наутек. Она и думает: к чему бы Маку такие роскошные шерстяные тряпки, они и есть только у Фреда Вердера, который торгует шерстяными тканями…
— А чтоб протирать крылья у машины. Вы разве не видели, как он стирает с машины пыль, настоящий спектакль…
— Ясное дело, для этого. Но он молчит, будто язык проглотил, а она спрашивает: «Мак, ты их украл?» — и тут он в рев, и через несколько дней она выяснила, что кто-то дал ему деньги. Но больше он ничего не говорит, ревет и твердит, что обещал не говорить. Но в конце концов она из него вытянула, что деньги у него от Юли Яхеба — раз в неделю, скажем, в четверг, Юли вечером подходил к мосту, давал Маку письмо, адресованное ему самому: «Мизер, Доггервег, господину Юлиану Яхебу, отставному тренеру Мизерско-Золотурнского объединения по мотоспорту», все в точности, каждую неделю, и Мак должен был опустить письмо в ящик на вокзале. За это Юли давал ему деньги, всякий раз двадцать центов.
— Но зачем все это, я никак не могу понять. Юли всегда казался мне разумным человеком…
— Ну, конечно же, двоюродный дед! Через Лену, он был дядя бедняжки Лены Ферро, она еще вышла за Адриана Ферро, за алкоголика, ну да… Со стороны отца, Адриана, дедом ее был Густав Ферро, а жена Густава была урожденная Демас. Понимаете, двоюродная сестра фрау Стефании, ведь фамилия фрау Стефании Демас, так или нет? Так что девчонка Ферро еще и с Демасами в родстве, и фрау Стефания приходится ей, да, точно, двоюродной бабушкой, нет не двоюродной, а троюродной, что ли, или четвероюродной — погоди-ка, сейчас…
— …И тут этот тощий вдруг спрашивает, а кто именно выкрикнул «кровосмеситель», а маленький Хузи тут же добавляет: «И кто крикнул „коммунист“?» Да что вы, говорю я им, никто ничего не кричал, а тощий: «Но мы точно установили этот факт, а если вы занимаетесь укрывательством, то имейте в виду, что это расследование официальное, вам ясно?» Но я не испугался и говорю: «Чего вы хотите, там было сорок человек, да что я, сорок, не сорок, а пятьдесят, откуда мне знать, кто кричал? Может, никто, а может, все, мне-то откуда знать?» — «Но ведь вы были при этом, — говорит он мне, — и непосредственно перед этим судом Линча…» — «Погодите-ка, — говорю, — да кто же это…»
— …да не двоюродный дед, а дядя, конечно, ведь он был братом бедняжки Лены…
