Минут пять она не шевелилась. Меня уже подмывало заговорить, как вдруг она повела носом, вылезла на балку, сделала несколько осторожных шагов, слегка повернула голову и коротко, хрипло свистнула или, вернее, зашипела, и в одну секунду появились три белых шерстяных клубочка, маленькие кунички, на голове у них, как шапочки, первые коричневые пятнышки. Я все смотрел мимо них. Они подошли ближе, по пятам за матерью, еще раз, как по команде, остановились и замерли, глядя на меня, а потом началось. Куница-мать одним прыжком перемахнула расстояние от средней балки до стены, у которой я лежал, — расстояние метра в полтора — и совершила посадку на продольной балке надо мной. Через несколько секунд и малыши взвились в воздух; только коготки стукнули о дерево, когда они опустились рядом с матерью, и не успел последний перепрыгнуть, как она погнала их по бревну вперед, вниз по угловой стойке, наискосок к лодочному проему, а там снова вверх. Детеныши двигались в невероятном темпе, они буквально висели на кончике хвоста у матери; наверх, снова наискосок, снова на среднюю балку и вперед, и снова на продольную балку, и сразу же по второму кругу, начался писк и свист, озорная игра, они сопели, когти скребли по дереву, пыль серыми клубами вырывалась из проема лодочного сарая, потом мать прыгнула наперерез детенышам, заставила их остановиться на продольной балке, повела носом в моем направлении и стала осторожно продвигаться ближе. Прижав головку к балке, она кралась ко мне. Скоро все они были от меня так близко, что я, не вставая, мог бы схватить их рукой. И только в то мгновение, когда все они снова замедлили шаг, ощупывая меня своими бусинками-глазками, я негромко, ровным голосом заговорил — настырно, как называл это Альберт, начал рассказывать о том, как я ехал из Лиса на запад, и пересек языковую границу, и о тракторном прицепе, и как я влип в эту злосчастную историю с пожаром, и представьте себе: они тут же застыли на месте, не двигаясь, но прислушиваясь, а потом втянули голову в плечи, сжались в комок, их пушистые хвосты вытянулись, и, завороженные и устрашенные звуками человеческой речи, они поползли назад, стали пританцовывать на передних лапах, выбирая подходящий момент для прыжка. И вдруг прыгнули, словно по команде, повисли на средней балке, потом кинулись за косяк лодочного проема, только хвосты мелькнули, и лишь по еле слышному стуку когтей можно было догадаться, что теперь они с молниеносной быстротой убегают в свои норы.
«Ближе к делу», — говаривал Альберт своим сонным голосом, а однажды в «Ваадтском погребке» он прямо-таки пришел в исступление. Глаза еще больше сузились, если только это вообще возможно, и он стал шепелявить, как всегда, когда выходил из себя. «Если уж ты хочешь, чтобы я выслушивал твои дурацкие мизерские истории, — прошепелявил он, — то перестань, по крайней мере, отвлекаться. Ты что, издеваешься надо мной? Или, — продолжал он, и это было очень в его духе, — ты нарочно говоришь не по существу? Так о чем же ты хочешь умолчать? Давай выкладывай, ближе к делу».
Мак легко поддается чужому влиянию. Во всяком случае, он очень внушаем. Поэтому его трактовку событий не следует принимать на веру. Он легко мог оказаться слепым орудием в руках тех, кто стремится к одной цели — погубить меня. Я с негодованием отмечаю подозрение, что я тоже был тогда в мастерской Шюля Ульриха. Наверное, следовало бы спросить самого Шюля. Уж он-то должен быть в курсе дела. Но, конечно, весьма вероятно, что он будет вообще все отрицать.
Остается Юлиан Яхеб. Сомнительная личность. Мое подозрение постепенно превращается в уверенность. Девушка — его племянница; она жила у него. Но действительно ближе к делу: тогда, по пути из Лиса на запад…
