Именно этот повод, маячивший скорее в мечтах, чем в яви, и побуждал Дмитрия перелистывать страницы своей жизни. Томск, Чикаго, Москва, Киев, Вильнюс, теперь снова Москва. Но странно, он перебирал в памяти не сами «этапы большого пути», а то, как, распахивая душу, исповедовался о своих плаваниях по житейскому морю Полине. Известное дело, мемуаристы падки на байки о всякой всячине, любят кое-что приукрасить себе в пользу. Однако Соснин в разные разности не лез, по-крупному был честен, не скрывая своих публичных неблаговидностей и благоглупостей, вроде антипутинской истерики на Болотной. И только об одном глухо молчал – о связи с Винтропом. Этой темы в его частых и всё более длительных беседах с Полиной не существовало вовсе, порой Дмитрию казалось, что его расчётливая работа на Боба – из другой жизни, не имеющей ничего общего с той одухотворённостью, какая открылась ему после близкого знакомства с Полиной. Конечно, в голове нет-нет да стучала тревога о том, что рано или поздно придётся открыться, однако он малодушно гнал её, надеялся – Бог даст! – в будущем изворотливо выкрутиться из щекотливости двойной жизни благодаря неким переменам глобального свойства. И в самом деле, разве не грядут в мире крутые перемены? Все о них говорят, в телевизоре предсказаний море разливанное, без числа.
Но так или иначе, а открывшаяся новая жизнь настолько захватила Соснина, что он попросту забыл о Суховее, о Подлевском, Хитруке, о планах встретиться с Аркадием. Нет, не забыл, конечно, а все они, вместе с Бобом, как бы отодвинулись на окраину его сознания.
Он жил общениями с Полиной, и каждая их встреча множила его восторженные мечты о том поводе, благодаря которому он мог бы вызвать в Москву родителей.
На грешную землю его вернул звонок Подлевского. Со времени их встречи с банковским Хитруком минуло уже немало дней, и Соснин, поглощённый мечтами о будущем семейном счастье, вспоминая между делом о договорённостях с Аркадием, считал, что дело завяло на корню. Жаль, ей-Богу жаль, но не набиваться же на новую встречу, роняя престиж. К тому же сейчас не до Подлевского. Наверстаем!
Но выяснилось, что дело не только не завяло, а обрело и корни и – удивительно! – даже пышную крону.
– Ну что, пришла пора перемолвиться о днях грядущих? – деловито начал Аркадий. – Сегодня у нас вторник, предлагаю пообедать в четверг. Но не в ресторане, а в одном укромном местечке. Всё беру на себя. А ты пригласи кого-то из серьёзных журналистов, вроде тебя, с которым можно потолковать о четвёртой власти в целом. Посидим втроём.
Для Соснина проблема не выглядела пустяковой. За годы странствий он выпал из столичной тусовки, потерял связь с корифеями СМИ, которых подкармливал, когда командовал самой массовой – и главное, гонорарной городской многотиражкой. Контакты возобновил с немногими, и подобрать подходящего журналиста для встречи с Подлевским непросто. Дмитрий понимал, зачем понадобился третий. Само по себе знакомство с новым неизвестно каких воззрений «пиратом пера», не прошедшим «тест на Боба», Аркадия не интересует. Ему нужно другое. Он усвоил всё, что говорилось на беседе с Хитруком, и хочет расширить свои познания в сфере СМИ.
Дмитрий сел за письменный стол, составил список тех, чьи телефоны хранились в его «контактах», и фамилия за фамилией принялся перебирать кандидатов, зримо представляя себе внешность и манеру каждого. Занятие затянулось часа на полтора, но в итоге Соснин остановил выбор на Филоныче. Это была тусовочная кликуха уже не молодого, средней руки информационщика, переменившего на своём веку немало редакций. В миру его звали Никитой, псевдоним он себе изобразил громкий – Черногорский, а истинную фамилию Дмитрий и не знал. «Филонычем» Никиту прозвали за показное, отчасти даже демонстративное нежелание обременять себя излишними хлопотами, он всё делал как бы с ленцой, вполсилы, небрежно, подразумевая, что если уж он сработает в полную силу, то родит истинный шедевр. Однако все понимали, что такой стиль просто прикрывает профессиональную слабину, из-за чего Филонычу и приходилось мыкать жизнь, регулярно меняя место службы. Но трезво оценивая свои скромные творческие способности, Никита брал тем, что становился душой любой журналистской компании.
Он говорил лучше, чем писал.
Чуть выше среднего роста, плотный, в солидных роговых очках, придававших умный вид, бойкий на язык, Филоныч не был глубоко пьющим, но выпить любил – в меру, причём желательно за чужой счёт, – и всегда был в курсе скандалов, в том числе интимных, частенько сотрясавших среду пишущей и снимающей братии. А главное, умел производить неотразимое и неизгладимое впечатление на людей, далёких от журналистики. Как начнёт о чём-нибудь распинаться, сам чёрт ему не брат. Набил руку на трепотне. Это изумительное искусство Филоныча и побудило Соснина нацелиться именно на него. К тому же – с какой стати знакомить Подлевского с кем-то из серьёзных людей? Зачем нужен конкурент в зачатом банковском романе?
