– Конечно, Аркадий Михайлович, журналистская среда, она не простая, особенная, я бы сказал, другой такой и не сыщешь. Ведь через нас элита навязывает людям свои представления о ценностях жизни, – это роль, я вам скажу, историческая. Потому одно пишем, а в уме, думаете, два? Чёрта лысого! Не два, а все двадцать. Каждый, о чём бы ни писал, знает тему вдоль и поперёк, до тонкостей, ку-уда больше, чем в статье излагает. Да такое знает, о чём и писать нельзя. Всё равно редактор в корзину отправит, а потом, глядишь, из редакции начнёт выжимать, висишь, как пуговица на последней нитке, в любой миг отлетит. Вот и приходится петли метать, очки втирать, чародейничать. Самоцензура в нашем деле – это самосохранение. Иной раз и на цыпочках ходишь, не то рукава от жилетки только и останутся, семья – зубы на полку. Но между собой-то мы честь-честью, изустно-то, за столом, как сейчас, правду-матку острым ножом режем. Такого, говорю, профессионального сообщества больше и нету.
Соснин почувствовал, что Подлевский сделал стойку. Да, не для того Аркадий затеял эту пьянку на приватной квартире, чтобы познакомиться и сойтись с кем-либо из известных журналистов. Какой-то иной был у него прицел, и только сейчас разговор начинает приближаться к его интересу. Дмитрий был заинтригован замыслом Подлевского и, потихоньку освежая бокал Филоныча, ждал развязки, попутно предаваясь размышлениям о превратностях судьбы.
Этот большой дом на углу Пушкинской площади был ему хорошо знаком. Когда-то именно здесь, в другом подъезде, он брал интервью у Александра Проханова, дивясь уникальной коллекции бабочек – под стеклом, на стенах, – которую Проханов собрал в годы писательских странствий. И вот теперь, опять в этом доме он переживает ещё одно удивление: загадочная конспиративная квартира, пока непонятное, однако вовсе неспроста прощупывание Подлевским Филоныча.
– Никита, но разве есть в наши благословенные времена свободы слова запретные темы для СМИ? – с деланным изумлением и, конечно, с подвохом спросил Аркадий. – Говоря по—вашему, кто в лес, тот не напечатает, зато тот, кто по дрова, должен вроде бы взять с удовольствием. Приведите хотя бы один пример, чего нельзя. В рамках закона, разумеется.
Филоныч аж глаза выпучил от забавного вопроса, воскликнул:
– Да таких примеров тьма-тьмущая!
– Ну хотя бы один.
Черногорский задумчиво уставился на хрустальную люстру. Отвечая, вернулся к прежней многословной витиеватости, видимо, обдумывал, что и как сказать.
– Если нырнуть в историю, то можно припомнить, что во время оно, после Наполеона, во Франции начали изготовлять новейшие, – понятно, по тем временам, – домашние светильники. И что же? Для роста прибыли производители тех светильников потребовали упразднить в домах окна за ненадобностью, есть, мол, теперь внутреннее освещение. – Сделал паузу, вроде как воздуху в грудь набрал перед залпом? и горячо выдохнул: – А госпожа Набиуллина ради эффективности экономики предложила закрыть не только нерентабельные производства, но и ликвидировать дотационные бывшие эсэсэровские закрытые города – их содержать дорого. А жителей переселить в миллионники, что гораздо выгоднее. Ничего себе, глава ЦБ! Сорви-голова баба, буйная! На мой-то взгляд эта потрясающая идея ну ничуть не уступает по прозорливости замыслу ликвидировать окна в жилых домах. И с таким типом мышления руководить ЦБ? – Взорвался. – И скажите, уважаемый Аркадий Михайлович, где я, боязливый раб обстоятельств, сегодня могу опубликовать статью о безумной банкирше? Зашибись-застрелись, нигде! Ни за что! Дифирамб ей пропеть, панегирик – это ради Бога, сколько угодно. А-а, молчите… А кто сегодня опубликует мою статью о парадах мерзости, о том, как воюющая ныне за нравственность молодёжная газета в девяностые годы устраивала в Лужниках конкурсы сисек, ради рекламы сея развраты? Чёрта лысого! Никто! Тоже молчите… А зачем наш посол во Франции вручает премию переводчику романа
Сорокина? Зачем великую русскую литературу унижает? Я написал, да кто тиснет?.. А кому нужна статья о том, как некий известный словоизвергатель в апреле сего года – да, да, сего года! – громогласно объявил, что через полтора месяца в России неизбежен социальный взрыв? Скажи на милость, какая кукуха, какой пророк, ишь какой фортель выкинул. А зачем? Медийная личность, жизнь разлюли-малина, кукарекает к ночи, заснуть не даёт. Из кожи лезет, любую чушь скажет, лишь бы мелькнуть в СМИ. Блок такую публику называл взбунтовавшимися фармацевтами. А я – статуями прискорбного содержания. Но затронь-ка их репутации, – такой вой поднимут, язык по самую шею укоротят. Тщеславятся, едят их мухи с комарами, мнят себя…
Как себя мнят медийные персоны, Филоныч сказать не успел. Официант вкатил в гостиную посудную тележку. Быстро сменил блюда и вновь удалился в кухню, спрятанную в дальнем конце коридора. Филоныч, пользуясь паузой, лихорадочно глотнул коньячку, и уже на втором взводе, не давая опомниться слушателям, рьяно начал другую сагу.
Кокетливая показуха завершилась, и Никита перешёл к «мясу».
