Миссис Дойл всегда одевается небрежно, неряшливо — бессменные юбки из шотландки и джемпера, пузырящиеся на локтях; веснушчатое лицо лишь слегка напудрено. Но, увидев, как она расцарапала себе ладони до крови, я понял, что и она из лагеря сопротивленцев.
К тому времени я уже давно перестала заходить в комнату сына, особенно когда мужа не было дома. «Дойл, — умоляла я, встречая его на пороге, — постарайся не задерживаться на работе допоздна, прошу тебя». Но иногда он все равно засиживался в конторе, и я ждала его в гостиной, грызла чипсы и наблюдала, как тени от предметов становятся длиннее, ползут по натертому воском паркету. Оттуда, из детской, доносились шорохи, которые раздражали меня, действовали на нервы, как скрип несмазанных дверных петель. Раньше — ничего подобного, мне нравилось прислушиваться к милым, мирным шорохам, ведь это мой сын играл в свои мальчишечьи игры. А потом, непонятно почему, все внезапно переменилось. Но поймите, я не могла выносить присутствия в доме постороннего, чуждого существа, которым подменили сына, и приходила в бешенство даже от его кашля или нежного, с поскрипываниями, звука музыкальной шкатулки, которую он заводил в долгие часы одиночества. Других звуков не доносилось: он, шельмец, научился все время быть начеку. Но проклятая шкатулка напоминала мне о его присутствии, о присутствии этого ненавистного притворщика, и напрасно я пыталась отвлечься и забыть о нем.
Поймите правильно, доктор, я не настолько наивна и глупа, чтобы верить в истории о злых духах, которые крадут детей из колыбели, подменяя их страшными, бесовскими существами. Однако, возвратившись домой после болезни — я тогда долго лежала в больнице, — я сразу же заметила, что человечек, который бросился мне навстречу и принялся скакать вокруг меня, не был моим сыном, хотя внешне походил на него во всем и я бы сама не смогла найти различия. Поверьте, это был не мой сын, и сейчас я уверена в этом так же твердо, как была уверена тогда. То, как он смотрел на меня, как улыбался, даже его голос, слегка дрожащий, — на первый взгляд все то же самое, но я почувствовала непреодолимое отвращение при каждой его попытке прикоснуться ко мне: так с глаз моих спала пелена. Кто лучше матери может ощутить это? Разве я не права? Матери никогда не противно прикосновение родимого чада. Она интуитивно понимает, что ребенка подменили, и ее охватывают ужас и отвращение, когда чужак пытается незаконно насытиться ее любовью.
Однажды вечером я завела об этом разговор с Дойлом, но он, судя по всему, решил, что я шучу, и расхохотался. С детского креслица на нас смотрел маленький негодник: его лукавые глаза светились коварством и злым торжеством, и я поняла, что теперь уже слишком поздно, бесовское отродье успело завоевать доверие мужа и обвести его вокруг пальца, воспользовавшись сходством с моим сыном. Если б мне даже удалось открыть ему истину, он бы все равно не поверил и, вполне вероятно, принял бы меня за сумасшедшую, ведь он уже успел запутаться в сетях, расставленных подмененным сыном, который терроризировал весь дом. Осознавая страшную правду, я пребывала в одиночестве, доктор, в полном одиночестве, и мне не оставалось ничего, кроме как избегать любого контакта с омерзительным существом.
Когда Дойл был дома, я делала вид, что все в порядке (такое поведение казалось мне наиболее разумным), но едва он уходил, я закрывала ребенка на ключ в детской и, только когда подходило время обеда, приоткрывала дверь и через узкую щелку просовывала ему не только стакан воды и кусок хлеба, но еще и ломтик сыра, овощи… словом, я кормила его точно так же, как кормила бы своего сына. Совесть не позволяла мне морить голодом даже это существо, к тому же, если б оно вконец ослабло и зачахло, Дойл заметил бы это и, опутанный его чарами, встал бы на его защиту. Об остальном я не беспокоилась: дрянной мальчишка никогда не рассказывал Дойлу о том, что происходило в его отсутствие, хотя я не угрожала ему и не приказывала молчать. Он вообще стал мало говорить и перешел на какое-то невнятное бормотанье, а это было совсем не похоже на моего сына.
Как знать, если бы не музыкальная шкатулка, это, наверное, продолжалось бы вечно. Вроде я ему уже говорила, что шкатулка действует мне на нервы, но в тот день даже через закрытую дверь до меня доносилась ее навязчивая скрипучая мелодия, мотив повторялся бесконечно, и я думала, что вот-вот сойду с ума. Я включила радио на полную громкость, но мелодия никуда не делась, она точно поселилась в моей голове, чтобы извести меня и навсегда лишить покоя. В конце концов терпение мое лопнуло, и я решила любой ценой заставить его остановить музыку.
