У Надин снова пробежали по телу мурашки, когда она переступала порог кафе под руку с Немым Пианистом, но теперь это было, вне сомнений, приятное ощущение, знакомое тому, кто предвкушает долгожданный триумф, наступивший вопреки тысяче препятствий. Теперь она уже не «негритянка», нет. Теперь она героиня, которая нашла в себе мужество пренебречь опасностью ради исполнения их прихоти. Собственно, так ее и встретили, как героиню: скорее принялись освобождать место у огня для нее и ее спутника, даже вспомнили про обещанное пиво, которым в прошлый раз забыли угостить ее. Словом, счастье Надин не знало бы границ, если б пациент не выглядел таким смущенным и растерянным, если б не пришлось почти что силком тащить его к столику и, наконец, если б он хоть как-то отплатил за внимание, которым его окружили в «Красном льве», а не сидел бы, забившись в угол и сжавшись в комочек, словно испуганный зверек.
Сказать по правде, она видела, что посетители кафе даже не пытались приободрить и успокоить его. Они придвинули стулья поближе к их столику, уселись плотным кружком и уставились на юношу, ни на минуту не отрывая от него изумленных глаз; они сверлили его взглядом с тем жестоким и нескрываемым любопытством, с каким зеваки смотрят на кривлянье балаганных шутов. Спустя некоторое время, поскольку не происходило ровным счетом ничего, какой-то смельчак из толпы протянул руку и похлопал его по плечу — мало ли, а вдруг парень уснул, вдруг этот грубый жест растормошит его. Даже бармен, который нарушил этикет и сам обслужил их, поднеся к столику пиво, не стал возвращаться за стойку, он стоял, широко расставив ноги, и ухмылялся, выражая таким образом свое ехидное сочувствие юноше.
Подумать только, негодовала Надин, обычно все они с виду такие порядочные и сдержанные, даже, пожалуй, чересчур холодные, замкнутые и неприступные, люди себе на уме, которые неохотно обмениваются словом и взглядом с теми, кто ходит в «Красный лев» недавно. Ее, по крайней мере, признали не сразу: прошло около двух месяцев, прежде чем на нее перестали смотреть как на пустое место и при появлении ее в кафе начали равнодушно и небрежно здороваться с ней. Однако Немой Пианист — совсем другое дело, они уже, судя по всему, считают его за своего, ведь его фотографию печатали во всех газетах, так что им и в голову не приходило относиться к нему, как к чужаку. Еще до того, как юноша переступил порог «Красного льва», он уже влился в их компанию, а вернее, стал принадлежать им, подобно другим знаменитостям, чьими фотографиями они могли распоряжаться, как вздумается. И теперь они без тени сомнения полагали, будто вправе свободно распоряжаться им тоже, человеком из плоти и крови, и вели себя нагло, бесстыдно и вызывающе, а юноша сопротивлялся их натиску, избегая всякого общения.
Не стоило приводить его сюда, досадовала Надин, потягивая пиво и совсем не ощущая его вкуса. Отработанным профессиональным жестом она предложила пациенту последовать ее примеру — немного алкоголя не повредит, это верное средство осмелеть и собраться с духом, когда чувствуешь себя растерянным, волнуешься (от нее это, разумеется, не скрылось) и, полный смятения, не в силах вздохнуть. Но пациент, кажется, не понял ее. Тогда Надин решила показать, что она независимый и самостоятельный человек или, по крайней мере, что у нее достаточно сил, чтобы вырваться из плотного осадного кольца, в котором их зажали посетители кафе, и отвоевать для себя и для юноши чуточку свободы.
«Ладно, мы скоро пойдем, — шепнула она, взяв его за руку. — Вот только допью пиво, и пойдем». Однако и на этот раз он как будто не понял ее, к тому же кто-то включил музыкальный автомат, решив, видно, разрядить обстановку.
Самые молодые посетители, юноши и девушки, не смогли устоять перед грохочущим призывом музыки: стулья растащили по углам, освободив площадку в центре зала, и парочки принялись отплясывать, а те, кто был слишком ленив или стар, чтобы разделить их веселье, заглядывались на танцующих, барабаня в такт по столам.
При первых же звуках песни Надин начала пританцовывать на стуле, украдкой бросая на своего спутника взгляды, полные надежды, но тот словно не замечал ее и выглядел еще более подавленным и перепуганным, чем прежде.
Тем временем девушки кружились в неистовом танце. В двух шагах от их столика мелькал голый живот, колыхаясь над джинсами с низкой талией, и крупная искусственная жемчужина, украшавшая пупок, уставилась на юношу, словно остекленевший глаз циклопа. Он тоже смотрел на нее — пристально, не отводя взгляда, точно загипнотизированный. Так каменеют некоторые животные, чуя приближение опасности.
