«Ну ладно. Теперь пошли», — со вздохом повторила Надин. Сделав последний глоток пива, она наказала юноше подождать ее минутку, она только быстро забежит в туалет, а потом они попрощаются с друзьями (она специально назвала их «друзьями», чтобы эта встреча не выглядела столь мрачно), возвратятся в больницу, улягутся и славно выспятся. С этими словами она поднялась со своего места и стала ловко протискиваться между танцующими и стульями, а завсегдатаи кафе провожали ее обиженными, прямо-таки враждебными, уничтожающими взглядами, словно Надин была виновата в том, что долгожданная встреча не оправдала их ожиданий. Пациент сидел в углу и не спускал с нее глаз, пока она не скрылась за дверью уборной.
Надин пришлось задержаться: взглянув на себя в зеркало, она заметила, что нужно подправить макияж, слегка попудрилась и накрасила поярче губы, но так торопилась, что измазалась помадой. Однако уже через пару минут она вышла из туалета, в уши ей ворвались волны оглушительной музыки, которую изрыгал автомат, и ритмичный, гулкий стук пивных кружек о столы.
Пробираясь обратно сквозь толпу, она вдруг увидела, что пациента на месте нет. Сначала она решила, что он пошел к стойке заказать себе что-нибудь, но там никого не было, только бармен протирал чистые стаканы; значит, подумала она, пациент тоже забежал в туалет. И она уставилась на дверь, соседнюю с той, из которой недавно вышла, на ней красовалась черная фигурка джентльмена в сюртуке и цилиндре. Мгновенье спустя дверь распахнулась и на пороге появился местный мясник, он на ходу застегивал штаны, лицо его сияло — на нем явственно читалось ни с чем не сравнимое облегчение; это выражение, столь знакомое любителям пива, не спутаешь ни с каким другим. Надин же отнюдь не разделяла его радости, какое там. При виде мясника она закричала так громко, что заглушила даже пульсирующий гул музыкального автомата, хотя мясник вовсе не был страшен, и, когда изумленные посетители поинтересовались, что стряслось, она, переведя дух, едва нашла в себе силы спросить, где ее пациент. Однако никто не знал, куда он подевался, и бармен тоже понятия не имел, он так и заявил, пожав плечами и продолжая вытирать стаканы. Парень просто-напросто вышел, вот и все. И уж конечно они не имели права удерживать его и любопытствовать относительно его намерений. Впрочем, как они могли любопытствовать, если из него слова не вытянешь? Ушел — и ладно, он ведь, в конце концов, свободный человек.
Потрясенная случившимся, Надин схватила сумку и пальто и бросилась на улицу, рокот музыкального автомата несся за ней по пятам. Посмотрела направо, налево, посмотрела прямо перед собой вдаль, куда уходила главная улица, которая, петляя и извиваясь вдоль скал, спускалась к морю, — юноши и след простыл. А вдруг он ждет в машине? — мелькнуло у нее в голове. Это была последняя искра надежды. Нет, он не в машине, чтобы понять это, достаточно было взглянуть сквозь стекла. Только теперь она заметила, что на улице холодно, и накинула пальто поверх шелкового платья. Затем, по-прежнему дрожа, отправилась кружить по темному городу в поисках пациента.
Я понял, что случилось неладное, как только увидел ее, — запыхавшаяся, взволнованная, она вбежала в холл, на ней лица не было. Я шел в библиотеку за книгой, она быстро шагала впереди, полы пальто с шумом хлопали по ногам; казалось, она была в полном отчаянии. Однако, заметив меня, встала как вкопанная, а потом начала отступать назад, будто хотела избежать встречи. Кстати, тогда у Надин был свободный вечер, и она имела полное право выходить из больницы и возвращаться, когда ей вздумается. Так откуда это смущение или, скорее, даже стыд и раскаянье? Почему она держалась, как виноватый человек, которого застали врасплох? Но трогательнее всего была ее попытка улыбнуться, когда я вежливо поздоровался и на всякий случай преградил ей путь, чтобы разобраться, в чем дело.
Признаться, Надин всегда вызывала у меня сочувствие. Из-за ее юного возраста, из-за трудностей, которые ей пришлось преодолеть, чтобы приспособиться к здешнему климату (не в буквальном смысле слова, конечно, хотя в легкой одежде с глубоким вырезом ей тут явно зябко), и особенно из-за ее наивности, чистоты, простосердечия, которые составляют суть ее души и постоянно прорываются сквозь оболочку показной развязности и бравады, — сейчас эти качества свойственны девочкам уже со школьной скамьи. Итак, тебе-то точно не нужно объяснять, почему я остановил ее в коридоре, ведь ты всегда разделял мой интерес ко всякого рода загадкам; любопытство не позволило мне дать ей уйти и помогло разговорить Надин, несмотря на ее явное нежелание беседовать со мной.
