Я кивнул и, следуя совету Ванорза, прикоснулся к скульптуре. В тот же миг острая боль пронзила меня с головы до пят. В глазах померкло.
Сознание возвращалось медленно. Боль прошла, но во всём теле оставалось какое-то тягучее ощущение тяжести. Постепенно стало проясняться зрение, словно из тумана выплывали отдельные предметы, и я обнаружил, что стою посреди большого шатра, залитого ярким солнечным светом. В нескольких шагах от меня перед мольбертом сидела на табурете симпатичная эльфийка и что-то увлечённо рисовала на холсте. Она была облачена в странные доспехи светло-зёлёного цвета, но я не мог разобрать, из какого именно материала была изготовлена эта броня. Отдельные её детали выглядели, как элементы тяжёлых доспехов, но в то же время казались весьма тонкими и лёгкими. На груди девушки был заметен амулет в виде золотистого листка сложной угловатой формы. За спиною у неё располагался полог входа в шатёр, по обе стороны которого стояли рядком зелёного цвета каплевидные щиты, с такими же листками, изображёнными по центру.
Я хотел пошевелиться, но вдруг понял, что не могу контролировать своё тело… да и воспринималось оно как-то необычно. Пытаясь разобраться в этих странных ощущениях, я со всё нарастающим беспокойством осознал, что в голове моей как будто присутствует посторонний, чужой разум. Мои собственные мысли всё ещё текли вяло и заторможено, как после контузии, — какие странные ассоциации, — при этом отчётливое ощущение чего-то чужеродного, не моего, неотступно сидело у меня в голове. Я мог отчётливо понимать эти мысли, словно они были моими, но не мог повлиять на них, отбросить и думать о чём-нибудь другом, как будто их навязал мне кто-то посторонний. И чем больше я к ним прислушивался, тем больший ужас охватывал меня, ибо я начинал осознавать, что в моей голове имелись мысли и ещё кого-то третьего, заглушённые, почти на уровне эмоций, как размытый второй план на картине… и они не принадлежали мне, но и не были похожи на те чёткие чужие мысли, которые я мог слышать с такой же лёгкостью, как свои собственные.
Нарастающую панику оборвали слова, произнесённые мелодичным женским голосом, причём раздавались эти слова из моего рта:
— Зачем всё это нужно, Миель? Мне, конечно, нравится, как ты рисуешь… но не слишком ли фанатично ты к этому подходишь?
— Вовсе нет, — девушка улыбнулась, не отрываясь от рисования. — Потомки должны помнить, как выглядела их богиня… я уверена, мои наброски им пригодятся…
— Не забывай, что я всего лишь аватар, — мягкий, но с некоторой стальной ноткой голос опять раздался из моего рта, — в действительности я выгляжу несколько иначе.
— Да… я понимаю, — девушка была так занята рисунком, что, похоже, не заметила суровой интонации в моём голосе. — Но всё-таки в анналах освободительной войны от пришельцев вы выступите именно в этом обличии, и, думаю, будет правильным отобразить для потомков эту жертву… как пример преданности своей доброй богине.
— Возможно, ты права, — мой голос звучал задумчиво, и в своей голове я мог слышать размышления о справедливости слов верховной жрицы, — возможно…
Какая-то обида с примесью… зависти? ревности?.. я бы даже сказал лёгкой неприязни порой мелькала в моих мыслях, при этом утопая во всепоглощающем чувстве нежности к этой хрупкой смертной. «Да что происходит⁈» — мысленно возопил я, уже понимая, что мои мысли никак не пересекаются с теми, чужими, что звучали в моей голове. Я мог их слышать, а они мои — нет, они совершенно не подозревали о моём присутствии. Я уже знал, что не в состоянии контролировать своё тело: несмотря на все усилия, я не мог пошевелить даже пальцем, однако прекрасно всё чувствовал и понимал. Я здесь просто зритель, безмолвный наблюдатель, который не может ни на что повлиять…
Так, надо успокоиться… «Только способный, забывший себя, сможет всё вновь пережить», — внезапно пришла мне на ум строчка из подсказки. Точно! Теперь эти слова обретали смысл. Может быть, именно это я и должен пережить?
Тем временем я повернулся и смог увидеть, что за моей спиной стояло ростовое зеркало, опиравшееся на складную ножку, выполненную в форме лианы. В отражении на меня смотрела уже знакомая по скульптурам женщина, облачённая в тонкое, почти прозрачное платье, очень похожее по фасону на то, в котором она была изображена на плачущей статуе в пещере.
— Ну же, Лаэ, не вертись, — с наигранной строгостью сказала мне художница, и в моей голове с мимолётной досадой и изрядной долей веселья промелькнули воспоминания о том, как я сама же и разрешила своей верховной жрице обращаться ко мне столь фамильярно.
Нарочито вздохнув, я принял прежнюю позу. Вернее сказать, она приняла прежнюю позу, но у меня никак не получалось отстраниться в восприятии от её тела, которым я ощущал даже лёгкое движение воздуха на коже. Это позирование продолжалось ещё некоторое время, пока я не услышал быстрые шаги, полог шатра откинулся в сторону, и к нам заглянул облачённый в зелёную броню эльф:
