Она шмыгнула носом, словно желая потянуть время.
– Что потом? – нетерпеливо поторопила Ольга. – Ну?!
– Не повышайте голос на мою дочь, – холодно произнесла женщина и положила Варе руку на плечо:
– Не волнуйся. Просто скажи, что ты знаешь.
– Они с сестрой вышли раньше, – промямлила Варя, все так же потупив взор. – Я их в окно видела.
Ольга почувствовала, как внутри что-то зацарапалось.
– Зачем?!
Варя пожала плечами.
– Где? – бледнея, спросила Ольга. – Где они вышли?!
– Не помню, – выдавила девочка. – Кажется, где-то на середине дороги…
– До железнодорожного переезда? – уточнила мать. – Ну же, дочка!
Варя неопределенно покачала головой:
– Я не помню.
Ольга вплотную склонилась над девочкой.
– Это очень важно. Ты понимаешь, что с ними могло что-то случиться?
Вздохнув, Варя неуверенно проговорила:
– Кажется, это было перед тем, как дорога раздваивается.
Ольга выпрямилась, пытаясь унять сумятицу, царящую в голове.
Зачем девочки вышли на половине пути? Решили зайти к кому-то в гости?! Но ведь их опекуны уверяли, что сестер предупредили о своем приезде! Трудно предположить, что дети стали бы гулять после школы, зная, что их ожидают дома!
– Извините, нам пора идти, – сухо произнесла мама Вари, и, развернувшись, они быстро зашагали прочь.
Ольга успела перехватить беглый взгляд девочки напоследок.
«Она что-то знает. Знает, но боится сказать», – кольнуло в мозгу.
Сапог взирал на распростертое тело Керосина с исступленной яростью. Этот гаденыш хихикал до последнего, даже когда он наступил ему на окровавленное лицо. Уголовник ударил его в висок, и Керосин вновь потерял сознание, обгадившись перед этим. Грязный, перемазанный дерьмом и кровью, он валялся у дверей гаража, в рваной засаленной рубашке и с расстегнутой «ширинкой», источая зловонные миазмы смерти. Обрезанная пивная банка с остатками ядовитой смеси валялась тут же.
«Я бы разорвал тебя на куски, падаль, – в бессильной злобе подумал Сапог, с хрустом раздавливая казаком шприц. – Но ты мне нужен утром… Вернешь письмо с ключом, а потом по тебе справим поминки».
Качающейся походкой Сапог двинулся в хибару.
Нужно срочно выпить. В данном случае алкоголь действовал как дрова, подбрасываемые в затухающий костер.
Кстати, о дровах.
– Леха, печка остыла, – угрюмо бросил он.
Его приятель медленно повернул голову в сторону сваленных у «стола» поленьев.
– Оглох, что ли?! – повысил голос Сапог, и Леха с нескрываемой неохотой поднялся с табуретки.
Данилыч сидел как истукан, прикладывая к ране на голове ветхую тряпку, уже набухшую от крови. В потухших глазах – глухая безнадега и обреченность.
«Бумер» к тому времени давно закончился, и экран старенького телевизора стал густо-синим, как вечернее небо.
Наверху тоже было тихо, и Сапог немного успокоился.
«Щас согреемся, – решил он, потянувшись к наполненному стакану: из-за всей этой суматохи он так и не выпил. – Потом к девкам. Потом спать. А утром возьму за жабры Керосина».
Его тяжелый, буровящий взгляд остановился на отце.
– Сам виноват, – сказал он, разглядев пятна крови на бушлате пожилого человека. – Не вовремя ты решил в благородного рыцаря поиграть, Данилыч.
Все так же прижимая к разбитой голове тряпку, Данилыч встал.
– Куда собрался? – жестко спросил Сапог.
Леха, заправив печку, раздул угли, захлопнул заслонку и вернулся за стол.
– Хочу посмотреть, что ты прячешь внизу, – хрипло ответил Данилыч. – О чем вы говорили с этим наркоманом?!
– Не твое собачье дело, – огрызнулся Сапог.
– А потом заберу девочек, – словно не слыша сына, сказал Данилыч. – И только попробуй встать на моем пути. Не гневи Бога, Леонид. Ты только за сегодняшний вечер уже на десятку себе заработал.
Заскорузлый палец с желтым ногтем, как ствол, уставился на Леху:
– И ты тоже.
– Сапог, че-то Данилыч сегодня весь вечер напрягает, – пьяно хихикнул Леха, ковыряясь в зубах пластиковой вилкой.
– Угу. Он не врубается, что сам, типа, соучастник, – кивнул Сапог, и лицо старика залилось краской.
– Молчать! – внезапно заорал он, побагровев. – Молчать и сидеть на месте, мерзота!
Он отлепил от головы окровавленную тряпку и швырнул ее в Сапога. Влажный от крови край хлестнул по щеке уголовника, но тот даже глазом не моргнул, лишь усмехнулся.
Молниеносным движением Данилыч схватил костыль Керосина, все это время валявшийся на полу. Леха с искаженным ненавистью лицом поднялся с табурета, но он успел сделать лишь шаг, как подмышечная часть костыля, словно боксерский кулак, врезалась ему в нос. Послышался хруст сломанных хрящей, хлынула кровь. Треснул и ветхий костыль, сплошь перемотанный грязной изолентой. Данилыч ударил снова, но Леха умудрился пригнуться, и костыль гулко стукнулся об табуретку, окончательно сломавшись пополам.
Заверещав от страха и боли, Леха попятился назад и, споткнувшись о кабельный барабан, с грохотом свалился на пол, дрыгая ногами.
Данилыч взял в руки бутыль с остатками самогона.
– Я убью тебя, вонючий старик, – спокойно сказал Сапог, вытирая пятно крови с лица.
