– Что же делать-то… Что делать… – бормотал Борис, ползая вокруг изувеченного туловища и содрогаясь всем телом, точно пробужденный к жизни самой темной некромантией студень, обзаведшийся мозгом и центральной нервной системой. Черные флюиды, наполнявшие гробницу квартиры, вились в воздухе стаями жирных мясных мух, сплетаясь в искореженные остовы рожденных патологической фантазией безумных чудовищ, обраставших слоящейся плотью и воплощающихся в реальность самыми дикими кошмарами. Борис вжимался в глыбу стены – извращенное воображение убивало его, изнасилованный болезнью мозг пробуждал к жизни дьяволов подсознания, выпуская их наружу, в облеченный материей мир. Сонмы нежити проходили перед его взором, и тогда он в последней отчаянной попытке защититься от падения в единоличную преисподнюю крепко обнял труп за плечи, притянул к себе и уткнулся лицом в остывающую, мягкую округлость плеча. Вялые гусеницы пальцев пробежали по холодной коже, погладили скальп, ощупали все провалы и выступы мертвого рельефа лица. Борис надеялся, что труп станет его охранным талисманом, мерзкой реликвией, тихо гниющей в гробнице коридора или расчлененной и замороженной на полках белого, как надкостница, айсберга холодильника. Однако в разлагающемся торсе не могла зародиться никакая магия, кроме самой жуткой, самой страшной, плюющей на все законы природы и мироздания, уничтожающей все вокруг смердящего тленом артефакта. И тогда Борис поднялся во весь рост, сжал в руке тонкий источенный нож и сделал шаг навстречу соткавшемуся из витальных потоков новому монстру – шатающейся на хлипких трясущихся ножках, скрученной из жилистого, истекающего мокротой мяса воронке с редкими хитиновыми волосами по всему туловищу и разверстой пропастью пасти на месте плеч. Зубы в огромной дыре шли в три ряда и постоянно двигались, словно цепь бензопилы. Опьяняя себя, превращаясь в загнанную в угол двуногую крысу, Борис бросился вперед, вонзая лезвие по рукоять в отвратную, пахнущую ацетоном плоть – один раз, потом второй, и еще, и еще. Воронка задвигалась, издала надсадный хрип и завертелась, хлеща Бориса хитиновой порослью. Кожа его тут же покрылась алыми полосами, блестящими рдяными кляксами. Но Борис и не думал сдаваться, он кромсал вязкое тесто исполинского монолита неуклюжего страшилища, отсекая кусок за куском, будто разделывал коровью тушу. Раны твари затягивались, как струящаяся ртуть, она внезапно склонилась, практически переломившись пополам, и сжала Бориса своими ужасными челюстями. Отрава потекла по венам безумца, он задохнулся от накатившей на него вони, отшатнулся и каким-то чудом вырвался из зловонной пасти. Упав на пол, он отполз прочь, заскулив. Пальцы по-прежнему сжимали нож. Заорав от захлестнувшего сознание ужаса, он вдруг увидел, как покалеченный торс задергался, задвигал культями конечностей и пополз к кровожадной воронке. Это было движение улитки к червю-мясоеду, движение мокрицы к облепленной дохлыми мухами ленте, скольжение на дно воронки в жвала к муравьиному льву. А в распоротой груди убитого тикал, отмеряя кровавые капли минут, будильник.
Торс дополз до шатающегося клыкастого столба чудовища и, приподняв голову, взглянул на него. Из глаз ударили два льдисто-голубых, ослепительных луча, прожегших тварь насквозь, и она вдруг сжалась, скукожилась, провалилась куда-то внутрь себя самой. Спустя минуту на полу осталась лежать только грязно-серая тряпица шкуры урода, а вскоре и она бесследно исчезла.
Борис осторожно отполз в сторону от мертвеца, а тот повернулся к нему, и остекленевшие глаза вновь полыхнули смертельным светом. Борис откатился прочь, и лучи прожгли стену, оставляя на обоях пятна ожогов. Вскочив, Борис бросился к чулану, но на полпути ногу его опалило трупным жаром, и он упал, ударившись лицом об пол. Кожа на скуле лопнула, брызнула кровь. Перекатившись на спину и приподнявшись, Борис смотрел на приближающийся торс с экстатической жутью, словно на рождение божественной сущности, священного ублюдка.
– Прости меня… Прошу, прости… Я не мог иначе, понимаешь? Я должен был это сделать. Я бы умер, если бы не убил тебя. Оно – то, что в голове, – сожрало бы меня! – бормотал, заикаясь и переходя на всхлипывание, Борис. И когда покойник подполз к нему, он обнял его, как обнимают вернувшегося из запредельных далей после долгой разлуки сына. Они сидели, крепко сплетясь телами, и плакали: Борис – солеными слезами, а мертвец – мутной ледяной влагой. И не было для них большего счастья, чем сидеть вот так, прижавшись друг к другу. Медленно остывающая тишина в квартире слушала их дыхание, в груди Бориса билось сердце, внутри убитого тикал будильник. И не было больше ничего – ни вовне, ни в глубине их самих.
