Идя домой с работы, Архип старался не глазеть по сторонам, намертво вонзив взгляд в серый тротуар. И дело было не в каком-то иррациональном страхе, вовсе нет. Просто Архип всей душой ненавидел место, в котором родился и вырос. Пожалуй, в этом он был не одинок – подобных неуравновешенных неудачников хватает в любой провинциальной дыре. И если что-то и выделяло среди них Архипа, так это сила ненависти, испытываемой им к своему родному поселку. В этом ему не было равных.
Всю жизнь его корежило при одной мысли о том, что остаток своих дней ему придется провести здесь. Он мечтал о разноцветных огнях столицы, ее лоске и великолепии, блестящих витринах и захватывающих дух высотках. Ничего этого не было в его серой, скучной судьбе, а была учеба в техникуме, расположенном в соседнем городе, и работа сторожем на местной лесопилке. Техникум Архип не закончил: не хватило способностей, впрочем, он и не слишком старался. А дальше было то, что можно назвать сползанием в личную клоаку. Беспросветность провинциальной жизни и одинокое пьянство сделали из него морального калеку. Он не состоял на учете у местного психиатра, хотя не раз был в шаге от самоубийства. Трусость – вот что заставляло его жить и барахтаться дальше в трясине невыносимых будней. Будь Архип смелым, он бы давно уже одним махом оборвал пытку, в которую превратилось существование. Но он не мог – и продолжал страдать.
После смерти родителей жил Архип в оставшейся от них бревенчатой развалюхе на окраине поселка. Всю вторую половину года в ней приходилось топить печь, нещадно дымившую, выжигавшую в комнатах кислород. Стояла поздняя осень, в доме пахло пылью и пустотой. Войдя в дом, Архип разделся и повалился на диван, включив радиоприемник – телевизор испортился неделю назад. Под негромкое бормотание динамика он задремал, и снилось ему что-то смутное, жутковато-бесформенное. Было холодно, и Архип натянул на голову плед. Проспал он до вечера, когда на улице уже зажглись фонари и в воздухе запахло морозом.
Архип поднялся, поставил на плиту чайник, а потом прошел на веранду, где достал из валявшегося в углу сельхозинвентаря лопату. Заварив крепкий чай, он отпивал его осторожными маленькими глотками, боясь обжечься. Снаружи уже совсем стемнело, когда набросивший телогрейку Архип вышел из дома и направился в сторону раскинувшегося за озером кладбища.
Оно было старым, на нем уже давно никого не хоронили. Люди приходили сюда редко: место пользовалось дурной славой, болтали о зажигающихся на могилах с наступлением ночи мертвых огнях, о торчащих из земли руках, о детях, что пропали здесь лет десять назад. Но то, что пугало других, Архипа манило и привлекало. И сегодня у него здесь было серьезное, не терпящее отлагательств дело.
На могиле, к которой он подошел, было написано: «Изотова Жанна Витальевна. 1982–2015». Архип помнил эту девушку, она училась в его школе парой классов старше. В тридцать три года она покончила с собой, повесившись в ванной комнате, когда узнала, что больна раком.
Архип любил ее.
Он принялся копать, отбрасывая землю за спину, поминутно останавливаясь отдохнуть. Узкоплечий и щуплый, быстро устававший от физической работы, Архип копал с упрямым остервенением, словно от этого зависела его судьба. Наконец, когда в черном небе загорелись полуночные звезды, лопата стукнула о доски гроба. Архип включил фонарь и отодрал крышку, вглядевшись в то, что лежало под ней.
Труп сильно разложился: сложенные на груди руки раздулись, кожа на них полопалась и облезла, открывая гноящееся мясо. Сквозь дыру в щеке проглядывались зубы и покрывшиеся гнилостной плесенью десны, глазные яблоки глубоко ввалились. На мертвой было надето черное платье, в некоторых местах ткань треснула от раздувших тело газов.
Архип достал из кармана складной нож, сделал на ладони неглубокий порез и с силой сжал ее, ожидая, пока кровь закапает на лоб покойницы. Потом прижал пальцы к ее лицу и тихо произнес:
– Встань и иди.
Поначалу ничего не происходило. Девушка продолжала лежать неподвижно, будто странный ритуал ничуть не потревожил ее. Архип ждал. Наконец мертвые веки задрожали, чуть приподнимаясь, а потом открылись полностью, обнажая мутную глазную мякоть. Рот тоже приоткрылся, из него вырвалось облачко гнилого воздуха. Жанна тяжело вздохнула и посмотрела на Архипа, силясь что-то сказать. Но распухший язык слепым червяком болтался во рту, не в силах родить ни одной членораздельной фразы. Архип взял ее за руку, ощущая под пальцами расползающуюся кожу, и помог встать. Покойница пошатывалась, неуверенно держась на ногах.
– Пойдем, – с нежностью сказал Архип, – мы должны идти, нас могут заметить.
