Ольга с детьми часто навещает могилку Саши. Постоянно заваленная свежими цветами, она всегда аккуратна и тщательно убрана. На памятник, с прикрепленным наверху крошечным бронзовым ангелочком, собирали деньги всем поселком. С белоснежного прямоугольного куска мрамора смотрит улыбающаяся Саша. Глаза девочки широко распахнуты, на губах играет счастливая улыбка – это единственная фотография, где она улыбается, и она была сделана в момент знакомства с Уваровыми… Простая девочка Саша, которая лишь мечтала о крепкой и счастливой семье, чья жизнь так трагически оборвалась в семь лет.
Приходя на могилку к своей дочке, Ольга всегда с удивлением отмечала странную закономерность. Каждый раз в этот день, несмотря на погоду, неизменно светило солнце, ласково согревая своими теплыми и добрыми лучами.
Резиновая лошадь-игрушка стояла на столе, и Борис глядел на нее во все глаза, потирая потные ладони. Потом встал, прошел на кухню, взял с полки большой широкий мясницкий нож и провел по нему языком, словно смакуя кислый железистый вкус. Он напомнил ему кислоту недозревшего белого налива, который они с друзьями собирали возле яблонь в соседских садах, пока хозяева их не видели. Правда, на этот раз ему хотелось ощутить другой вкус – соленой крови и сочного сырого мяса. И он знал, что для этого нужно сделать.
Он вышел на балкон и полной грудью вдохнул холодный сентябрьский воздух, наполненный ароматами ломкой тоски, суетливой толпы, мрачного падающего неба и влажного привкуса приближающегося дождя. Накатившая волна осенней меланхолии высосала все силы из худощавого, одетого в клетчатую рубашку тела, вонзилась в глазные яблоки буравчиками непреходящего уныния и сдавила горло жестоким спазмом. Седые демоны кружились над его головой, пахучая патока жаркого битума обтекала его члены и проникала в поры, наполняя тело спазмами изломанной агонии. Прорубая рукой сгустившийся плотный воздух, он прикоснулся к чешуе начинающегося дождя и выплюнул изо рта корявый сгусток желтой влаги. Повернувшись, прошлепал на кухню, налил в граненый стакан мутный текучий комок самогона и опрокинул в дергающуюся кадыком глотку, ощущая, как алкогольная патока мешается с едким желудочным соком. Инкубы вонзили в его тело десятки иззубренных когтей, сдирая окровавленную кожуру, и Борис, ощущая эйфорию страдания, сжал жилистыми пальцами рукоятку кухонного тесака, направившись по перекошенному коридору к входной двери.
Пол под ногами прихотливо изгибался и напоминал ленту Мебиуса, оставляя на своей деревянной коже ожоги следов. Низкий потолок свернулся змеей, словно желая опутать Бориса своими железобетонными кольцами, – а может, ему это только казалось. В конце концов, нетвердым шагом добредя до порога, он взялся за холодную изогнутость ручки и открыл дверь в клубящийся плотоядной темнотой коридор. С потолка свисали сталактиты мрака, где-то вдалеке, на расстоянии нескольких тысяч световых лет, мерцала тусклая лампочка, чей электрический пламень еще больше сгущал ледяную космическую пустоту лестничной клетки.
Борис нажал худой рукой на выпуклость соседского дверного звонка и прислушался к раздавшейся в квартире певучей трели. Спустя какое-то время за дверью послышались шаги, и дверь открыл невысокий грузный мужчина с великолепной сверкающей лысиной и одутловатым лицом.
– Привет, – надсадным тенором произнес он. – С чем пожаловал?
– Подарок тебе принес, – ответил Борис и вонзил стылое жало ножа в выпирающий живот соседа.
На кисть плеснула тягучая густая черная кровь. Раненый как-то резко обмяк и повис на ноже, углубляя рану и превращая ее в глубокий разрез. Борис придержал его за воротник и ударил еще раз, на этот раз в область груди. Окончательно измазавшись теплой кровавой жижей, он принялся широкими размашистыми движениями вырезать из дергающегося в конвульсиях тела теплый мускул сердца. Оно еще билось, когда он сжал его клешнями пальцев и выдрал наружу, присосавшись к нему влажными слизнями губ. Он вонзил в него крепкие, ослепительно белые резцы, вырывая налитые терпким алым соком куски, давясь и глотая их, словно ломти манны небесной. Проглотив последний кусок сердца, Борис облизнул липкое острие и принялся выковыривать им глазные яблоки. Из глазниц потекла багровая юшка, Борис слизнул ее сырым червем языка, мокро причмокивая. Выколупнув глаза, он проглотил их, нервно дергая кадыком.
