Когда мы с мамой, тетей и бабушкой отправились в свадебный салон мерить платья, я перебрала целую кучу моделей. Женщины моей семьи уселись на розовые канапе, им принесли шампанское и кофе, а я крутилась перед ними в платьях – то с пышной юбкой, то со строгим корсетом, то волокла за собой длиннющий кучерявый шлейф. Было среди них и то, которое приглянулось мне еще на сайте, изученном накануне: пышная голубоватая пачка, которую можно было надеть с конверсами, чтобы сделать образ слегка панковским. Я натянула его – и, посмотрев в зеркало, поняла, что похожа на бабу на чайнике. Когда принялась снимать, тетя сказала маме:
– Знаешь, с таким платьем можно подумать, что она скрывает под юбкой живот. Все будут спрашивать…
Выходило, что черту, за которой уже можно было быть беременной, я пока не пересекла. Ведь я сама не раз потешалась над знакомыми парнями, спешно женившимися на малознакомых девушках, которые от них залетели. Этот настрой женской части семьи, этот тезис, гласивший, что гости на свадьбе не должны подумать, что я выхожу замуж беременная, въелся мне в память. Хотя что, собственно, случилось бы, если бы кто-то подошел к маме и сказал ей что-нибудь про мой живот? Она ответила бы:
– Да, они уже ждут ребенка.
Или:
– Нет, вам показалось.
Или:
– Я понятия не имею.
В чем проблема такой коммуникации? В том, что кто-то решит, что меня берут замуж по залету? Что Константин, как порядочный человек, выполняет долг перед обществом?
А то будут подходить и спрашивать.
А то
А то будет похоже, что…
А то!
Однажды мой белорусский дядя решил развестись. Бабушка не могла принять этого несколько лет. Больше всего она злилась из-за того, что в маленьком городе, где все друг друга знают, не было ничего хуже, чем уйти от жены. Это было немыслимо. Она не могла смотреть в глаза окружающим. Он опозорил ее! Ее жизнью вдруг начало управлять пустоглазое многоголосое чудище, которое
Пока я стояла в центре круглого ковра, полураздетая, в зеркальных бликах свадебного салона, – мой мозг впитал ту невзначай брошенную тетей фразу, как губка.
Поначалу я искренне радовалась грядущей свадьбе – ведь я выбрала всё это сама. Вовсю шли приготовления, и я не слышала ритуальных барабанов, под которые меня вели на алтарь исполнения традиционной женской роли. Перед свадьбой я несколько раз поругалась с мамой, потому что не хотела приглашать родню, с которой не общалась. Тогда-то и стало выясняться, что всё происходящее – не совсем про меня. Наша свадьба стала для женской части моей семьи чем-то вроде Луна-парка.
В день свадьбы, когда я вышла из машины и пошла под руку с Костей по Фурштатской во дворец бракосочетания, я увидела вдалеке нескольких родственников ‐– и вдруг испытала смутное желание спрятаться. Закрыть руками платье, забежать в ближайшую парадную, чтобы они не смотрели, не фотографировали, не трогали.
Мне полагалось светиться, купаться во внимании, – а я смогла расслабиться лишь под конец торжества, когда, сняв жмущие туфли, спряталась в компании нескольких подруг за углом ресторана, чтобы не увидели бабушки, и закурила. Только в этот момент я почувствовала себя – собой, а не языческим идолом в цветах, которого несут куда-то, чтобы поджечь и пустить горящим по реке.
Когда всё наконец закончилось, мы поехали в гостиницу, измотанные, Костя тут же отключился, а я переоделась в джинсы и кенгуруху, спустилась на улицу и долго сидела на скамейке в сквере у Исаакиевского собора. Всю радость у меня словно кто-то украл.
Потом я спрашивала у подруг: испытывали ли они нечто подобное? На их свадьбах я наблюдала, как они танцевали, с хохотом целовались с мужьями… И они отвечали: нет, я получала удовольствие, это был мой день, такого дня больше не будет. А ты просто перенервничала.
Но я знала, что не перенервничала.
Когда мы обсуждали предстоящую свадьбу, Костя предлагал уехать на океан и пожениться без свидетелей, вдвоем. Но тогда я сразу подумала, что не смогу взять бабушек – а ведь я хотела в этот день быть с ними и подарить им праздник.
