– Высчитай овуляцию и трахайтесь каждый день неделю вокруг нее, – учила меня уже успевшая родить подруга. – И еще. Херня, конечно, но ноги на стену я закидывала, и после этого у меня получилось.
На третий день секса по расписанию Костя сказал, что больше так не может. Мне тоже было не по себе: это напоминало механизированную повинность. Во время этих сеансов мне казалось, что ребенок не может получиться от таких вот формальных, лишенных естественного порыва, усилий.
Незадолго до моего отправления в Непал Костя заметил, что ему не очень-то нравится идея с горами. Он хочет ребенка, а я забиваю голову походами и тренировками. Я разозлилась на него: ведь горы уже ждали меня! Мне казалось, что я медленно разворачиваю свиток собственной жизни. История же с деторождением уже начала этому мешать. Она не приносила ничего, кроме ежемесячных разочарований.
В начале поездки я была на подъеме. Я пробежала полумарафон, мне казалось, что я стала профессиональной спортсменкой: как же, бегаю – не просто так, не ради пошлой цели похудеть, а готовлюсь к походу в Гималаи!
На путешествие было потрачено немало денег, одна экипировка стоила целое состояние, поэтому «зачать» на короткий промежуток снова превратилось в старое доброе «залететь». Я получила каникулы от постылой повинности.
В Катманду мы с братом бродили словно по декорациям фильма про альпинистов, удивляясь местным лавкам, грязи и концентрированному азиатскому хаосу. Наша группа состояла из людей, почти каждый из которых имел в послужном списке полноценный марафон или айронмен, и я со своей скромной половинкой марафона почувствовала себя отстающей.
Это чувство усилилось, когда наступил первый день десятидневного трекинга. Вначале мы шагали по ровной дороге среди рисовых полей, а потом перед нами возникла огромная, выдолбленная в скале лестница. Подъем по ней напрочь выбил меня из ритма – и уже через пару километров после лестницы я начала задыхаться и останавливалась каждые пару минут. Перспектива находиться в таких обстоятельствах все десять дней ужаснула меня, тем более, что другие участники трекинга двигались, будто им совсем не было сложно.
Дело усугубилось тем, что тропа вокруг Дхаулагири в прошлом году была разрушена землетрясением. Гиды не предусмотрели этого, и на некоторых отрезках нам приходилось карабкаться по бамбуковым зарослям, перелезать через огромные стволы деревьев, уворачиваться от камнепадов.
Еда на гималайских тропах подается в так называемых лоджах, приютах, где также остаются на ночлег. Иногда это горстка риса, иногда грязные куски картофеля, яйца. Есть всё это не хотелось – а я, не имея опыта, не понимала, что при таких нагрузках, как хождение по горам по восемь-десять часов кряду, с редкими привалами, которых наши гиды почти не делали, видимо, задумав погрузить нас в атмосферу настоящего спортивного похода, еду надо запихивать в себя даже насильно и так много, как только найдешь. Я же воротила нос от гадких трапез и шла впроголодь, после чего целый день на тропе дрожала, испытывала тошноту и страх, а главное – непонимание, почему ничего подобного не происходит с другими.
Почему мне одной так плохо, что со мной не так? Неужели мое тело настолько слабо? А раз так, значит, надо заставить его. И я заставляла. Дух, который сидел внутри, был горделив, тщеславен и зол: что за поганая форма ему досталась? Прислушиваться к своему организму, сотрудничать с ним, заботиться о нем – я не умела. Мое содержание должно было доминировать над формой. Форма – подчиняться содержанию.
В конце концов, на седьмой день похода мое тело не выдержало – и я впала в состояние, при котором прохождение даже десяти метров по относительно прямому рельефу стало проблемой. Атмосфера нового дивного мира спорта и физической активности на высоте пять тысяч метров была лишена достаточного количества кислорода, но с лихвой наполнена снобизмом маститых альпинистов, сопровождавших нас на тропе, которые показывали, кому на самом деле покоряются эти великолепные сверкающие пики.
Я непозволительно отстала от остальных, шла чуть не двенадцать часов, брату пришлось забрать мой рюкзак. У меня посинели губы, я не чувствовала пальцев рук. Утром следующего дня мы с братом загрузились в вертолет и спустились вниз. Такого позора я еще не переживала.
Мы спустились в город, в кислород и жару. Оказавшись в номере гостиницы с душем, двое суток спали и объедались нормальной едой. Я лежала в кровати, на белых простынях, которые навек будет ценить каждый, кто когда-либо ходил в горы, – и вспоминала, как в первые дни трекинга наивно полагала, что смогу быть в лидирующей группе, что мне это по плечу.
Теперь же я пребывала в тотальном ахере. От дикой нагрузки, даже подобия которой никогда не испытывала в жизни, от своей глупой самонадеянности. Мне было жаль себя до слез, но в то же время я ненавидела расхлябанность своей оболочки. До чего я довела ее годами курения и вечеринок? Брат ободрял меня, замечал, что тяжело было всем, – но я-то знала, кто тут на самом деле тряпка.
