Но почему же я так взбесился? — хотелось понять мне, и я приблизился к зеркалу, словно чего-то не рассмотрел в нем и все еще боясь, что оно выкинет глупую какую-нибудь шутку.
Зеркало было серьезным, оно как бы расслабилось, мне даже показалось, что поверхность его стала чуть больше, чем прежде. Я стоял, завороженный своим видом, — то ли волосы сегодня у меня были зачесаны по-особому, то ли зрение было острее из-за обдумывания предстоящих дел, — но я увидел, что я стал седым.
Еще не вся моя голова была бела. Так весной, когда все цветет, зима вдруг вернется последней обидой — разляжется на зеленой траве. Седина блестела и тут и там, и к ней тянулись траншеи морщин — ее родные сестры. Годы мои текли в их берегах, и я, точно в микроскоп, увидел воронки пор. Искривленный нос стал теперь заметно подчеркивать асимметричность лица. Рот жил отдельной жизнью, и своей резкой вытянутостью как бы стыдился других черт лица, и требовал себе более подходящего владельца.
Что такое старость? — это возраст души, а люди пока не научились его определять. И я смотрел на свою душу — открывавшуюся мне во вспыхнувшей седине. Я привыкал к своему лицу, полученному мной в подарок от нового возраста. Оно словно вызывало меня на дуэль, мы приглядывались друг к другу, знакомились, как боксеры перед матчем, прикидывали слабости друг друга.
Я видел свое теперешнее лицо, которому предстояло войти в меня, смотрел памятью своего прежнего лица — без надежды на его возвращение.
И тут — открылся снова мой слух. «Да что это? — думал я. — Что за обвал, что за выстрелы?»
А это громко, все резче врезаясь в меня, стучали часы. Они вызывали меня оттуда, из зеркала, и я представил, что это не кровь бежит в моих артериях, а секунды бегут, кровь — спрессованные секунды.
Я отвел глаза от часов, где усы стрелок безжалостно догоняли одна другую, и вцепился взглядом в пустоту зеркала: лицо, которое только что повергло меня в трепет, исчезло.
Я уснул поздно, когда глаза уже смыкались, а силы отказывали. Мой сон был тяжелым и твердым, как полено. Мне снилось, что я рублю дрова.
Точно колуном, разрубил мой сон телефонный звонок.
Я вскочил, как в армии вскакивают по тревоге. Звон объял всю квартиру. Мне показалось, что звонили стены, потолок, пол — все вещи в комнате.
Потом они смолкли. Я шел к телефону, и сонные стены укоризненно смотрели на меня. Телефон стал центром квартиры. Я двигался к нему, как кусок металла к магниту.
Дошел.
Снял трубку.
Молча вслушался в тишину на противоположном конце провода. Оттуда, словно очнувшись, донеслось:
— Это Лена. Поезд уходит через полчаса. — Я разлепил веки. — Ты слышишь? Поезд уходит через полчаса. Молчишь? Молчишь? Ты никогда меня больше не увидишь. Никогда. И ребенок будет моим ребенком, а не нашим.
На том конце всхлипнули, глухо положили трубку, и тишина запечатала мой слух. Было такое чувство, будто я тихо шел по улице, а на меня вылили ведро воды, оставшейся после мытья полов. Сны не любят таких шуток, и мой сон расстался со мной. Опустевший, я сел на стул.
Раньше я думал, что мне не о чем вспоминать…
В последние три года у меня была только одна знакомая по имени Лена. Я видел ее только один раз, на дне рождения. Я с ней сказал два слова — и все.
Наконец я понял: звонили не мне. И испытал приятное облегчение — не хотел бы я, чтобы какой-нибудь мужчина испытывал подобное облегчение впредь.
Я вернулся в постель и попытался уснуть. Но сны ревнивы — они не любят, когда ими пренебрегают ради телефонных звонков, они большие эгоисты, и им надо принадлежать безраздельно. Тишина становилась колючей, зловещей. Я не понимал истока ее такого отношения ко мне.
Я всматривался в темноту, словно оттуда должно было появиться лицо вокзальной Лены и договорить со мной. Я напрягался, словно готовился к этому разговору. «Где ее возлюбленный, или, точнее, разлюбленный? — спрашивал я себя, уютно укутавшись одеялом. — Может, это судьба отвела от него телефонный звонок? А может, в этом случайном звонке какая-то закономерность?» Я стал размышлять в этом направлении и вдруг явственно понял: в этом звонке было какое-то предупреждение мне. «Мистика, мистика», — успокаивал я себя. Но уверенность эта не ослабевала, а, наоборот, даже крепла. Чем больше я старался убедить себя, что ко мне этот звонок не имеет никакого отношения, тем крепче я убеждался в обратном. «Судьбы нет», — говорил я себе. «Почему?» — спрашивало меня мое сомнение. «Потому что ее не может быть!» — твердо заявил я и таким образом окончил спор.
И вдруг мне захотелось встать, рвануться на вокзал, найти ту Лену. «Но где, как найдешь ее? Где этот вокзал?» Одно я знал точно — не усну уже.
Мысли мои двигались по спирали и оказались в высшей своей точке — надо ехать к Ирине. Я поднялся и стал лихорадочно одеваться. Что вело меня? Не знаю, да и может ли человек знать, что ведет его? Он может лишь доказать себе, что себя ведет он сам и никто больше, — и тем счастлив.
